Книга Система Распутина. Том 1, страница 133 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Какой документ первым разведёт меня с тёзкой?

Пятница началась на кухне, где на столе легло всё моё скромное хозяйство: паспорт, блокнот с тремя выписанными расхождениями и телефон со снимком листа и открытым подтверждением о регистрации обращения. Сама папка в тёмно-синей обложке ночевала в ящике под стойкой «Паруса». Вчера, в паузе четверговой смены, сам нашёл общедоступную приёмную и отправил туда снимки вместе с тремя пометками о расхождениях; в ответ пришла сухая строка «принято». Скромный трофей, зато отныне у моего отказа от помощи человека в сером костюме имелись дата и предмет.

Перечитал заметку, которую набил ночью перед сном: «Позвонить Ковалёву», а ниже два вопроса — где взять документы собственного дела и кто проверит исходную запись. Паспорт лежал поверх блокнота, как главный козырь перед раздачей. До звонка майору оставалось допить чай и решить, с какой фразы начать разговор о том, что меня хоронят канцелярским способом.

В дверь постучали — коротко, властно, с паузой, рассчитанной ровно на то, чтобы хозяин успел дойти от кухни до прихожей.

На лестничной площадке стояла Валентина Петровна в халате, с пустой перечницей в руке.

— Опять у меня перец кончился, Димочка, — она протянула баночку и тут же прищурилась на раскрытый паспорт в моей ладони. — А это ты чего? Теперь у тебя перец по паспорту выдают?

— По паспорту выдают совсем другое, и там как раз разбираются, выдали его мне или покойнику, — посторонился, пропуская её внутрь. — Зайдите на минуту, Валентина Петровна. Приправу отдам и заодно кое-что уточню.

— Спрашивай, пока молодой, — она прошла на кухню, окинула взглядом стол с бумагами и опустилась на табурет с видом человека, который сел основательно. — Смена у меня с двух, до тех пор я вся твоя.

Достал из шкафа свою перечницу и поставил рядом с её баночкой. Острая пыль из моей перечницы ударила в нос, едва я сдвинул её крышку, — в глазах защипало, и на секунду захотелось чихнуть прямо в документы. Утёрся рукавом и повернулся к гостье.

— Вы Диму из этой квартиры давно знаете, — я присел напротив, придвинув к ней обе ёмкости. — Скажите, каким он вам запомнился.

Валентина Петровна попробовала крышку ногтем, потом ладонью, баночка сопротивлялась. Она протянула её обратно через стол.

— Сначала открой. Потом про тебя расскажу, — она сложила руки на коленях и уставилась на меня, как экзаменатор. — Откроешь — значит, ты и есть тот самый Дима. Чужой человек с этой крышкой быстро сдаётся, она тут заколдованная.

— Сейчас откроем, — принял баночку, обхватил крышку поудобнее и провернул с усилием; металл жалобно скрипнул и сдался. Насыпал ей перца до краёв, вернул полную баночку и отодвинул свою пустую перечницу. — Держите, до краёв, как заказывали.

— Годится, — Валентина Петровна заглянула внутрь, принюхалась и довольно кивнула; от её движения снова пахнуло жгучим, и я поспешно отодвинулся, берясь за чашку. — Значит, слушай. Жилец ты заводной. Возвращаешься под утро, ключом в замок по пять минут попадаешь, а я за стенкой считаю. Зато здороваешься всегда, даже когда лестницу толком не видишь.

Справка о смерти на фоне такой характеристики начинала выглядеть рекомендательным письмом. Соседка говорила о прежних ночных возвращениях и о сидящем перед ней человеке одним дыханием, без шва: для неё тот, кто воевал с замком под утро, и тот, кто сейчас отвинтил ей крышку, были один и тот же жилец. Именно это мне сейчас и требовалось — живое узнавание рядом с бумажной неразберихой.