Книга Система Распутина. Том 1, страница 130 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Тёзку похоронили, а я теперь должен доказывать, что стою перед вами? — я коснулся строки с датой. — Живой бармен обслуживает человека, который принёс бумагу о его смерти. Мне за такой сюжет в своё время редакторы гонорар бы не заплатили: назвали бы неправдоподобным.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы всё выглядело проще, — Седов чуть развёл ладонями, изображая доброго собеседника. — Но записи не спрашивают наших пожеланий.

В этот момент краем глаза я заметил настенные часы: стрелки легли на четыре. И поверх края папки вспыхнуло красное.

Угроза стирания личности.

Осталось: 72 часа.

Как раз ставил на подставку вымытый смесительный стакан — и промахнулся. Стекло чиркнуло по металлу; успел накрыть его ладонью раньше, чем стакан опрокинулся. Под рёбрами стало холодно и пусто, как в гримерке за секунду до внепланового эфира.

Андрея Лазарева уже хоронили один раз — торжественно, в Останкине, с венками от коллег и речами о безвременной потере. Я тогда стоял среди живых, в чужом молодом теле, и слушал, как хвалят покойного. В ту субботу я назвал имя этого тела перед камерой, и Система ответила окном: имя зафиксировано, кармическая привязка — десять процентов. Имя, за которое я держусь здесь, как за поручень. А теперь какая-то канцелярская ошибка хоронит это имя на бумаге. Если красное окно связано с той привязкой, под угрозой и тот, кто за именем прячется. То есть я.

«Второй раз за месяц меня хоронят, булочка. На этот раз — с живым ведущим».

Иммунитет тут был бессилен: он гасил колкости; страх оставался при мне. Я дождался, пока выдох станет спокойнее, убрал руку со спасённого стакана и раскрыл свой паспорт рядом с бумагой. Два документа, два человека, одна фамилия.

— На каком основании сведения об умершем связали с моим документом? — я перевёл взгляд с паспорта на посетителя. — Кто и по какой причине решил, что эти записи об одном человеке?

— Вопросы чужой личности — тонкая материя, — он покрутил бокал на салфетке. — Человек, который настаивает, что записи о нём ошибочны, легко зарабатывает себе репутацию. Иногда вплоть до необходимости подтверждать вменяемость. Вы же понимаете, как выглядит со стороны.

— Понимаю, как выглядит со стороны запугивание, — я выдержал его взгляд и повторил: — На каком основании эти записи связаны?

Он подался чуть вперёд и заговорил суше, по-деловому, делая паузы между фразами.

— Отмену такой записи производит исполнитель, — Седов коснулся отметки на листе. — Исполнитель действует по первичным основаниям. Нет оснований — нет отмены. Всё остальное — разговоры вроде нашего.

Я опустил глаза к нижней отметке: исполнение назначено на воскресенье, шестнадцать часов. Три дня — столько же тикало в красном окне.

— Воскресенье, шестнадцать часов, — я поднял на него глаза. — До этого времени исполнителю нужны первичные основания? Если к четырём у него будут записи, которые покажут ошибку, исполнение отменяется?

— Теоретически — да, — он кивнул, не отводя взгляда, и тут же добавил мягче: — Но собрать их за оставшееся время в одиночку практически невозможно. Именно поэтому я и предлагаю помощь. С моим участием вопрос решается одним звонком.

«Одним звонком. А расплачиваться за него придётся всеми последующими».

Он выдержал паузу, потом закрыл папку и подвинул её ко мне.