Книга Диверсант. Том 4, страница 83 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Запомни этот голос, — сказал я. — У заставы нужен именно он.

— Старательный ученик, — негромко вставил Рот.

— Твоя очередь. До войны кем работал?

Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.

— В юридической конторе. Лейпциг.

— Чем занимался?

— Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.

— Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.

— Бумаги остались бумагами, — ответил он. — Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.

— Только теперь из-за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

— А по твоим расчётам их расстреливают. — Рот кивнул на канаву. — Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался — мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

— Зря стараешься, — сказал я. — Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что-то на колене.

Я повернулся к Краузе:

— Вы с ним согласны?

Обер-лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь — не разберёшь, своя или чужая.

— Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, — сказал он. — Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

— Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

— Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из-за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

— Связной ушёл, — доложил он. — До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

— Моторы?

— На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

— Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер-ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из-под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

— По местам, — сказал я, когда все переоделись. — Краузе — офицер, Сидоров — водитель, Тарасов — стрелок в кузове, я — раненый обер-ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

— А документы убитых? — спросил Тарасов.

— В планшетке. Если полезут проверять поимённо — уже поздно будет что-то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги — в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.