Книга Диверсант. Том 4, страница 105 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Понимаю.

— Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь — нам конец.

— Согласен, — я кивнул. — Уходим через сад. Но сначала — вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.

Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца — проверил кляп, узлы — и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.

Вернулся он через минуту.

— Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.

Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.

Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.

— Пей, — сказала она. — Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.

Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.

Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.

Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.

Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…

— Так, приведи Келлера, — велел я Сидорову после пяти минут изучения.

Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.

— Келлер, — я перешёл на немецкий. — Сегодняшняя суточная таблица где?

— Осталась в аппаратной, — ответил он без запинки. — Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.

— А завтрашняя?

— В железном ящике.

— Который я сжёг.

— Да, — он опустил взгляд.

— Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?

— Из этого поста — нет. Без таблицы и контрольных листов И-3 не примет передачу.

Я закрыл журнал. Приказ выполнен — отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.

— Сложи обратно, — я протянул журнал Сидорову. — Всё — в мешок.

Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.

Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.

В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху — старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.

— Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.

Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по-немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:

— Спасибо вам. Вы очень добры.

Марта посмотрела на него. Потом — на его повязку, на его лицо. И ответила по-немецки. Чисто, почти без акцента — только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:

— Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.

Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.