Книга Диверсант. Том 3, страница 99 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я приподнялся на локтях, готовый спускаться к переводу. Снимать заряд полагалось мне: Фрол должен уйти живым. Пока тяга стоит и дежурный не повернул обратно, я ещё могу тронуть взрыватель. После первого движения — только руки убрать.

Последняя колёсная пара прошла столбик.

Вагон прополз ещё полметра, может, меньше, и встал. Буфера отозвались по всему составу коротким железным перестуком.

Паровоз выпустил пар и отцепился.

Перевод был свободен.

Я опустился обратно в бурьян и вытер лицо рукавом. Ладонь тряслась, и это была не болезнь.

Дежурный пошёл возвращать стрелку.

Он снял замок, взялся за рычаг и потянул на себя. Механизм внутри перевода двинулся, тяга пошла назад — и выбрала последнее.

Хлопок пришёл снизу.

Не грохот, как я себе представлял, а короткий тугой удар от щебня, будто под насыпью лопнуло что-то большое. Меня подбросило на локтях, уши забило ватой. Кусок щебня просвистел над головой и упал в бурьян за спиной. Архип вжался в землю, прикрыв затылок ладонями.

Остряк вывернуло наружу с длинным лязгом. Рамный рельс повело дугой, и в свете фонарей я увидел, как между ним и остряком встал чёрный кривой просвет, которого там быть не должно.

Молотком это уже не выправишь. Тут менять кусок перевода.

Состав остался в тупике. Выход на основной путь закрылся, и рампу закрыло тоже — этими же семнадцатью единицами, которые немцы сами туда и загнали.

Дежурного, стоявшего в двух шагах, швырнуло на щебень. Он поднялся на колени, зажимая лицо ладонью, попытался встать и снова рухнул. Кричал уже лёжа — тонко, захлёбываясь, а я не разобрал ни слова: в ушах стоял звон, как после угольного склада в Гродно.

* * *

Дальше пошло быстрее, чем я успевал думать.

У рампы кто-то свистел. Немцы бежали к переводу, и по путям заметались фонари. Один солдат, потеряв в темноте направление, побежал прямо на наш бугор, споткнулся о шпальный обрубок, выругался и повернул обратно.

«Уходим. Сейчас».

И в эту секунду наверху, на площадке водокачки, вспыхнул прожектор.

Те двое, что днём затащили туда узел и фонарь, дождались своего часа. Луч упал на насыпь и пошёл по щебню, по путям, по бурьяну — медленно, вдумчиво, останавливаясь на каждой кочке.

Потом началась стрельба.

Немцы били вслепую, в темноту, туда, где им мерещилось. Винтовочные хлопки мешались с трескотнёй пистолетов-пулемётов, пули шли в металл и рикошетили от рельсов с тем поганым визгом, от которого хочется врасти в землю по самые уши. Кто-то — по голосу офицер — орал, чтобы прекратили и слушали.

Его никто не слушал.

Одна пуля вошла в бурьян в полуметре от моей головы, и я услышал, как срезало стебель.

Архип рядом шевельнулся.

Я повернул голову и проследил за его взглядом.

Луч уходил вдоль насыпи к зольному отвалу.

А Фрол был ещё там. Я поймал его в бинокль: он шёл по канаве низом, на четвереньках, и шёл медленно, тяжело, переставляя руку за рукой, как переставляет человек, у которого кончилось всё, кроме упрямства. До отвала ему оставалось шагов двадцать. Луч дошёл бы туда раньше.

Архип не колебался ни доли секунды.

Он поднял винтовку, лёг щекой на приклад и выстрелил дважды.

Наверху закричали. Луч мотнуло вбок, он погас, и больше его не зажигали. На площадке началась беготня, что-то тяжёлое покатилось по железу.