Книга Диверсант. Том 2, страница 55 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати — старшина стоял и смотрел на воду.

— Старшина, — окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

— Чего, командир?

— Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

— Подумал уже, — коротко ответил Зыков. — Пара идей есть. Обмозгую — доложу.

— И ещё, — я понизил голос. — Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что-то.

— Улыбался, — поправил старшина. — С полудня как отрезало. Смурной ходит.

— Вот и я заметил, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Разговорить бы его пораньше.

— Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт — расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее — трудное, но было. Мы вытащили из-под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное — мы есть. Мы — боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы — хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что-то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась — и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

— Костёр гасите! — крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. — Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

* * *

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

— Собрался, что ли? — Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

— Староста сказал: за семью, что прячется, — мешок муки, — Стёпка головы не поднял. — А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

— В топь не полезу, — Ванька сел рядом. — Гиблое там место. Деды туда не совались.

— А в топь и не надо, — Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом — по-звериному, коротко. — Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

— Может, пастухи?

— Какие в топи пастухи, дурень? — Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. — По росе пойдём.

— Куда?

— Откуда ложится дым…

Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили — сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.

— Командир? — послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.

Я и не заметил его сразу — так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.