Книга Диверсант. Том 2, страница 53 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— И желающие найдутся?

— Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные — тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, — сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где-то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

— Разберёмся, — коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня — дрогнул. Где-то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, — за то, что они могут сделать. Ещё не сделали — могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

— Ганна, ты молодец, — сказал я. — Ты для нас сейчас — единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

— Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, — она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников — на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне — измученная, лицо в саже и грязи, — но походка была другая. Лёгкая.

— Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал — и она дала грудь. Он взял. Ест.

— Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

— Кризис, кажется, переломился, — сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. — Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит — вытяну. Обоих вытяну.

— Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня — и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти — нет. Уже что-то.

— Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ-палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом — малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое — живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, — руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.