Книга Диверсант. Том 1, страница 91 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Если на восток нельзя, то остаются три пути, — сказала она наконец. — На юг — туда, где мы были.

— Там сейчас немцы рыщут. Они по хуторам идут, скот режут, людей угоняют. Туда соваться — самоубийство.

— Ладно, — кивнула она. — На севере — глухой лес. А вот на западе… — она замялась, глядя себе под ноги.

— Что на западе?

— Ещё одна гать. Старая, ещё с прошлой войны, наверное. Она через Большое болото идёт. Тропа опасная и ненадёжная, но если её пройти — там будут Выселки. Заброшенный лет десять назад хутор. Там сухо и есть где укрыться.

— Немцы могут быть в Выселках?

Она покачала головой:

— Зачем им туда? Туда даже телега не проедет. А пешком по гати они не пойдут. Сам же говоришь, техника их по дорогам ездит. А Выселки — это в стороне от всех дорог. Туда только по болоту и только если знаешь, куда ступать.

Я прикинул. Запад. Это значило уходить ещё дальше от линии фронта. Но иного выхода не было. Оставаться здесь, на этом пятачке, мы не могли.

— Далеко эта гать? — спросил я.

— Если идти ходко — полдня. Но с ними, — она кивнула в сторону лагеря, где сидели Зыков и его люди, — будет дольше. Они не умеют по болоту ходить. Тонуть будут.

— Будут идти, — отрезал я. — Или утонут, или немцы их пристрелят. А еда? По дороге есть хоть что-то? Грибы, ягоды, птица?

Ганна усмехнулась:

— Июнь. Ягоды ещё не поспели. Грибы… не думаю, а из птиц только утки. Но сам понимаешь: выстрелишь — и всё, вся округа будет знать, что мы здесь…

Я ничего не ответил на это. Задумался.

Выселки. Заброшенный хутор. Это ведь уже хоть что-то! Стены, крыша над головой, может, остатки какой-то утвари. Место, где можно разжечь костёр и не бояться, что нас увидят за пять километров. Место, где можно будет нормально поспать. И, главное, место, где я смогу расставить всё по своим местам, пока Зыков окончательно не очнулся и не начал раскачивать лодку.

Решили выходить на рассвете. До него оставалось несколько часов…

Серое утро нехотя поднималось над болотом, когда я подошёл к остывшему за ночь кострищу, где жались мои. Картина была всё та же, что и вечером: все молчали, все думали о чём-то своём. Семеро, не считая меня. Семеро измученных людей, грязных, голодных душ, которые сейчас висели на мне. Я окинул их взглядом. Даша вытирала лицо рукавом, оставляя грязные разводы; рядом с ней лежал оставленный ей МР-40. Петька прижимал к себе Мурзика. Ганна сидела у стены, обняв трофейную винтовку так, будто боялась, что её отнимут. Сидоров сидел поодаль, зажав автомат между колен, и упорно протирал тряпкой затвор.

Зыков стоял чуть поодаль, рядом с ним примостился Лысый, а студент… всё так же раскачивался, обхватив колени руками. Когда я вернулся, все, кроме этого пацана, подняли головы и уставились на меня. А вот студент — смотрел куда-то сквозь всё пространство. Он был в апатии. Глубокой.

В горле першило. Я сглотнул, чувствуя, как внутри саднит простуженное горло — напоминание о той проклятой гати, где я чуть не отдал концы.

«Вальтер» под одеждой неприятно тянул бок. Я успел перед рассветом отойти за кусты и привести его в порядок: протёр ствол, затвор, магазин, выгнал грязь из щелей. Делал я это в стороне.

Просто новеньким пока не стоило видеть всё, что у нас есть, и как уверенно я обращаюсь с немецким пистолетом. Зыков и так смотрел слишком внимательно, а Митяю лишний ствол перед глазами был бы как кость голодной собаке.