Книга Одиночка. Том 7, страница 104 – Дмитрий Лим

— Звучит как комплимент, который дают собаке перед тем, как пустить её искать наркотики.

«Хорошая метафора, — одобрил Тишина. — Острая, нецензурная, точная. Тебе бы стать писателем, если б ты не был убийцей».

— Громов, — Игнатий подал голос снова. — Они не враги. Они не пытаются использовать тебя как пешку. Это… попытка найти решение.

— Решение для чего?

— Для того, чтобы мир не закончился, — Игнатий сказал это так просто, будто говорил о погоде. — Ты читал прогнозы. Ты знаешь, что будет через два-три месяца. Если мы не найдём способ остановить или хотя бы замедлить процесс — всё закончится.

Я посмотрел на него. В его глазах не было страха. Не было паники. Не было отчаяния. Была только уверенность. Уверенность человека, который видел конец света раньше и не испугался. Или испугался, но справился.

— Когда? — спросил я.

— Когда — что?

— Когда я должен пойти в разлом?

Сеченов и Игнатий переглянулись. В их взгляде было что-то, чего я не ожидал: замешательство. Как будто они ждали, что я буду спорить, отказываться, угрожать, а не соглашаться просто и без лишних вопросов.

— Завтра, — сказал Сеченов. — Утром. Мы подготовили список разломов, которые подходят для наблюдения. A-ранг, минимальная опасность, стабильная структура. Ты выберешь любой из списка и зайдёшь внутрь на тридцать-сорок минут. С группой поддержки, конечно. Не один.

— Конечно, — кивнул я. — А зачем они мне? Контролировать, как собаку?

— Мы не собираемся жертвовать тобой, — нахмурился Сеченов. — Ты слишком ценен.

— Ценен, — я повторил это слово так, будто пробовал его на вкус. — Хорошее слово. Тёплое. Уютное. «Ценен» — это когда тебя продают за высокую цену. «Ценен» — это когда тебя берегут не потому, что ты человек, а потому, что ты инвестиция. Я знаю, что такое «ценен». Мне не нравится.

— Громов…

— Ладно, — я поднял руку. — Я пошёл. Завтра. Утро. Но с одним условием.

— Каким?

— Я сам выбираю разлом. Не из вашего списка. Любой, который я сочту нужным. И я сам решаю, сколько времени там находиться. Без ограничений в тридцать-сорок минут. Если я захочу остаться на час — я останусь. Если на два — останусь на два. Если не выйду вообще — ну, тогда ваши группы поддержки будут очень неприятно удивлены.

Сеченов посмотрел на Игнатия. Игнатий посмотрел на Сеченова. Потом оба посмотрели на меня.

— Принимается, — сказал Сеченов.

* * *

Гости ушли в одиннадцать вечера. Сеченов пожал мне руку и сказал: «Завтра в восемь, я пришлю координаты». Игнатий кивнул и ушёл без слов. Четырнадцать человек из «Круга» вышли молча, как тени, и растворились в темноте так быстро, будто их и не было.

Холл опустел. Свет казался ярче, воздух — легче, пространство — шире. Как будто семнадцать человек забрали с собой не только свои тела, но и часть атмосферы, которая давила на меня весь вечер.

Я стоял посреди холла и чувствовал, как напряжение, которое держало меня всё это время, начинает отпускать. Не полностью, просто чуть-чуть, как будто кто-то ослабил тугую повязку на голове.

— Аранис, — позвал я.

Эльф стоял у стены, где стоял с момента входа. Он не двигался, не говорил, не реагировал на разговор. Просто стоял, как мебель, и смотрел в одну точку на стене. Но когда я позвал его, он повернулся, и я увидел, что его лицо изменилось. Стало… мягче. Менее напряжённым. Как будто он тоже чувствовал, как давление спало.