Книга Одиночка. Том 6, страница 86 – Дмитрий Лим

Новыми противниками были эльфы. Но зато какие!

Их кожа была цвета пепла, волосы — выцветшее серебро, свисавшее прямыми безжизненными прядями. Одежды — простые, серые, без украшений. Лица — красивые, но абсолютно пустые, будто выточенные из того же материала, что и местные камни.

В руках они держали кривые клинки из тёмного металла. И в них я с удивлением узнал… тип. Тот самый универсальный архетип «тёмных», «падших» или «заблудших» эльфов, которых я видел во время проклятия Белого Разлома. Только здесь они выглядели не грозно, а убого, как дешёвая пародия.

Аранис, увидев их, замер. Не от страха. От чистейшего, беспримесного оскорбления. Его собственная ледяная и надменная красота, казалось, кристаллизовалась ещё сильнее на фоне этих бледных копий.

— Эльфы Скверны, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он выплюнул комок грязи. — Отбросы. Тени, осмелившиеся принять подобие формы. Вы даже не достойны называться нежитью. Вы — насмешка.

Серые эльфы не ответили. Они просто атаковали, двигаясь с неприятной механической синхронностью. Их бой был молчаливым и эффективным, но лишённым чего бы то ни было: искры, ярости, даже простой злобы.

Аранис же взорвался. Это не была ярость в человеческом понимании. Это был взрыв абсолютного аристократического презрения, облечённого в форму убийственного мастерства.

Он шёл на них, и его клинок пел. Каждый удар был не просто атакой, а казнью. Он парировал их выпады с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливых мух, и тут же отвечал ударами, которые не оставляли шансов. Он ломал их строй, рубил их клинки, отсекал конечности. Он не просто убивал — он демонстративно стирал эту «насмешку» с лица и без того убогой реальности.

— Грязь! — шипел он, отправляя голову одного эльфа в полёт. — Подделка! — это сопровождалось ударом, распарывающим другого от ключицы до бедра.

Новые всадники появились из-за гряды чёрных, словно обугленных, скал. Их кони были такими же неестественными, как и седоки: высокие, костистые, с гривами из спутанных серых волокон, похожих на стекловату, и глазами-углями.

Движения их были резкими, судорожными, лишёнными грации живого существа. Но ехали они уверенно, окружая нас полукольцом. Их было пятеро. Четверо — такие же пепельные и пустые, с теми же дешёвыми кривыми клинками. А пятый…

Пятый сидел в седле прямо, и в его облике, при всей блеклости, угадывалась былая, теперь лишь уродливо искажённая, властность. Его плащ был почти чёрным, а в руке он держал не клинок, а длинное тонкое копье с наконечником.

— Замри, падаль, — скомандовал он, и голос его звучал как скрип камня по камню. — Твоё буйство оскверняет тишину этого места.

Аранис лишь приподнял бровь, окидывая всадника взглядом, полным такого ледяного презрения, что, казалось, даже безжизненный воздух вокруг должен был покрыться инеем.

— Тишину? — переспросил он, и в его интонации звенела ядовитая насмешка. — Здесь нет тишины. Здесь есть только шум вашего убогого, лишённого смысла существования. Вы — фоновая грязь на холсте, который даже художник бросил в печь.

Всадник, которого другие эльфы почтительно обтекали, медленно повернул к нему своё каменное лицо.

— Мы — Порядок, — проговорил он. — Мы — то, что остаётся, когда уходит свет, стираются краски и забываются мелодии. Мы — итог. А ты, осколок погибшего изящества, здесь лишний.