Книга Одиночка. Том 4, страница 6 – Дмитрий Лим

Что случилось с Викторией и Светой? Видели ли они, как я растворяюсь в белизне? Сочли ли телепортацией или чем-то другим⁈

Ой, а что у нас по Чоготу⁈ Я попытался его призвать, но толку не было. Как оказалось, все навыки отказывались активироваться, отвечая уведомлением:

«Невозможно выполнить!»

Шёл я, наверное, час, а может, два. Ни усталости, ни голода я не чувствовал — спасибо статам. И через некоторое время лес начал редеть. Деревья становились ниже, чаще попадались валуны, покрытые толстым слоем лишайника. И тогда я вышел на опушку.

Передо мной расстилалось огромное, идеально круглое озеро с водой настолько чёрной и неподвижной, что оно казалось листом обсидиана, вставленным в землю. На противоположном берегу в серой дымке угадывались очертания чего-то массивного — не скал, а руин, тёмных и угловатых. Но поразило меня не это.

Поразило небо. Одни участки были привычного свинцово-серого цвета, другие — густо-фиолетовыми, почти чернильными.

Меня охватило ошеломляющее, леденящее чувство дежавю. Я не просто видел это озеро раньше — я его знал. Этот образ сидел где-то на задворках памяти, замусоренный обрывками снов и забытых впечатлений. Он всплывал в те редкие моменты между сном и явью, когда сознание теряет хватку. Чёрная бездонная гладь, не отражающая ни облаков, ни деревьев, будто это был не водоём, а провал в самую плоть мира. Мы с друзьями в детстве, кажется, даже придумали ему название: «Чёрное зеркало» или что-то в этом роде — из страшной сказки, услышанной у костра.

— Стоп… с друзьями? Чёрное зеркало⁈

Я не просто знал это озеро. Я его помнил. Не из снов, не из чужих рассказов. Я стоял здесь лет в десять, наверное, мальчишкой, с рюкзаком за плечами и удочками в руках. Сюда мы с Эриком и Эстесем захаживали, несмотря на запреты родителей. Мы тогда назвали его «Чёрным зеркалом» из-за воды — неподвижной, тёмной, не отражавшей небо, будто это была не вода, а кусок ночи, провалившийся в землю.

Здесь Эрик чуть не утонул, сорвавшись в воду. Его тогда вытащили с исполинским трудом, потому что на его «шлепок» отреагировала чёрная гидра…

Но это было в моём мире… я помнил это. И то, что я вижу сейчас, отличается от того, что было в памяти.

Там в небе не было фиолетовых клякс, там над озером всегда кружили стрекозоиды — большие насекомые с тремя парами алых крыльев. Здесь же — ничего. Абсолютная тишина.

Я вслушался. Ни стрекота насекомых, ни шороха в подлеске, ни ветра в вершинах сосен. Даже воздух был неподвижен, тёплый и влажный, как в оранжерее. Слишком тепло для этих мест, если это действительно те самые северные леса.

Какой сейчас сезон?

Листья на редких берёзах были зелёными, но какими-то плотными, восковыми, будто сделанными из пластика. Хвоя не осыпалась. Ни грибов, ни ягод. Полная экологическая стерильность, будто всё живое отсюда ушло или было тщательно вычищено.

Мысль билась об эту нестыковку, как муха о стекло. Да, это было то самое озеро. Но в моей памяти берег был усыпан голышами, а тут — плотный, вязкий ил, чёрный, как сажа. И этот запах… Сырость — да, но сквозь неё пробивался сладковатый химический душок, знакомый по пустым цехам заброшенных заводов.

— Ладно, мыслитель, — сказал я себе вслух, и голос прозвучал неприлично громко в этой тишине. — Если это действительно твой мир, то деревня с медными грибами должна быть на востоке, за тем холмом с кривой сосной.