Книга Проклятый Врач. Том I, страница 151 – Дмитрий Лим

Он отскочил, как ошпаренный, выронив мокрую тряпку мне на грудь. Я поморщился, пытаясь сесть. Тело слушалось с трудом, правый бок ныл, в голове гудел вязкий туман. Но самое главное — слева, от локтя до кончиков пальцев, я не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Как будто левой руки у меня попросту не существовало.

Медленно, очень медленно, я повернул голову и посмотрел вниз.

Ну, допустим, рука никуда не делась. Вот она. На месте. Вот только теперь она выглядела так, словно я стащил её с выставочного экспоната из кунсткамеры имени Кунста. Кожа на предплечье стала матово-чёрной. Не тёмной, не багровой, а именно угольно-чёрной, словно мне под эпидермис накачали жидкий тушь. Текстура тоже изменилась: плоть казалась плотной, литой, и при этом холодной, как булыжник в январе. И вены… чёрные паутинки, которые раньше ползли от запястья, теперь сливались в сплошной узор, покрывающий всю кисть.

Пошевелить этим куском мракобесия я не мог. Ни на миллиметр. Пальцы застыли полусогнутыми, напоминая когтистую лапу какого-то ископаемого ящера.

Система перед глазами, которая вчера сходила с ума от иероглифов, теперь висела тихой, спокойной плашкой. И написано на ней было следующее:

ОСКОЛОК КЛАССА «СЛИВА»

ИНТЕГРАЦИЯ: 45%

ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ КОНЕЧНОСТИ ЗАМЕНЕНА ПРОКЛЯТОЙ ТКАНЬЮ

СТАТУС: ОРУЖИЕ / МЁРТВЫЙ ГРУЗ

«Слива»? Серьёзно? Я чуть не расхохотался, но вовремя прикусил язык. Из всех возможных названий для древнего артефакта, который переписал мою ДНК и превратил руку в ходячий некроз, система выбрала «Сливу»? Что это вообще значит? Моя рука теперь взрывается, если на неё наступить? Или она просто гниёт, как перезрелый фрукт?

— Сань, ты чего пялишься на свою клешню? — Лёха осторожно подошёл ближе, протягивая мне стакан с водой. Его руки заметно дрожали, вода плескалась через край. — Пей. Ты вчера… того… концы почти отдал.

Я взял стакан правой, живой рукой. Глотнул. Вода была тёплой и противной, но горло прочистила. Левая рука при этом безвольно лежала на коленях, как чужая деталь конструктора, которую забыли прикрутить.

— Как бродяга? — спросил я, отбрасывая пустой стакан на кушетку. Голос окреп, и это уже было хорошо.

Лёха нервно хихикнул. Звучало это так, будто он с трудом сдерживает истерику.

— Бродяга… бродяга — это отдельная песня, Саш. Я, конечно, повидал всякого. И аппендицит у беременных, и вилку в глазнице, и даже как Дима Борисович однажды подавился канапе с икрой. Но чтобы человек без сердца, с третьей отрицательной группой, принял донорский орган на коленке, без иммунодепрессантов, и при этом его тело не отторгло этот кусок мяса в ту же секунду… Это не медицина, Саня. Это хренов мистицизм!

Он начал ходить по ординаторской из угла в угол. Его кроссовки противно скрипели по линолеуму. Лёха взъерошил волосы так, что они встали дыбом, и уставился на меня дикими глазами.

— Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈

Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма — это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.