Книга Проклятый Врач. Том II, страница 125 – Дмитрий Лим

Я не любил журналистов. Но я любил свою работу.

* * *

В тот день, когда всё началось — когда я вернулся в клинику после реабилитации и произнёс в интерком первую команду, — в коридоре хирургического отделения появился новый санитар.

Я заметил его не сразу. Он был тихим, молчаливым, двигался по коридору с осторожностью человека, который боялся задеть что-нибудь лишнее. Белый халат, натянутый на худые плечи. Тёмные волосы, коротко стриженные. Правый рукав халата пустой — рука ампутирована по плечо. На её месте — протез. Современный, бионический, с микропроцессорным управлением. Пальцы протеза открывались и закрывались с тихим электрическим жужжанием, напоминая работу дорогого бытового прибора.

Жека Костромин.

Я увидел его, когда выезжал из лифта. Он стоял у стены, прижимая к груди стопку чистых простыней, и смотрел на меня. Его глаза — те самые, которые когда-то плескались страхом и тупой агрессией уличного волчонка — были спокойными. Не пустыми. Спокойными. В них появилась глубина, которой раньше не было.

— Доктор, — сказал он. Голос был ровным. Без хрипотцы, без наглой интонации. Просто голос молодого мужика, который пришёл на работу.

— Жека, — я остановил кресло. — Ты как тут?

— Нормально. Устроился санитаром. Утром каталки меняю, полы мою, бельё развожу. Вечером — на пары. На первый курс медучилища поступил. Заочно, конечно. Но поступил.

— На первый курс? — я смотрел на него. — Медучилища?

— Ну да. Решил, что если уж мне всё равно в больнице околачиваться, так хоть с толком. Может, фельдшером стану. Или массажистом. Протез-то вот, — он поднял правую руку, и пальцы бионического механизма согнулись с тихим щелчком, — помогает. Но одной левой я много не наработаю. А медицина — она разная. Можно и головой.

Я молчал. Год назад этот парень лежал на бетонном полу заброшенного НИИ, истекая кровью из обрубка, который когда-то был его правой рукой. Я зашил ему артерию полоской собственной проклятой плоти. Нить из обсидиана, вплетённая в его сосуд, пульсировала в такт моему сердцу. Потом симбиоз разорвался. Лиза вырезала мёртвую нить скальпелем. Жека остался без руки, но живой.

Морозов продержал его в карантине три месяца. Обследовал, тестировал, анализировал. Аномальный фон — нулевой. Кровь — чистая. Генетический код — человеческий, без единой аномальной метки. Жека Костромин был чист. Обычный парень с одной рукой и шрамом на плече, похожим на след от укуса чего-то очень злого.

— Спасибо, Доктор, — сказал Жека. Тихо. Без театральности. Без пафоса. — За то, что тогда. В подвале.

— Не благодари, — я покачал головой. — Я тебе руку зашил твоей же кровью. Это моя работа.

— Нет, — он посмотрел мне в глаза. — Не за руку. За то, что не бросил. Ты мог уйти. У тебя коляска, у тебя ноги не ходят, у тебя в груди дыра. А ты остался и зашивал мне артерию на полу, в темноте, без наркоза. Ты… ты тогда сказал: «Если сдохнешь по дороге, я вернусь и зашью тебя заново». Я это запомнил.

Я отвернулся. От таких разговоров у меня всегда чесалось между лопатками — там, где раньше пульсировали фиолетовые вены обсидиановой руки.

— Жека, — сказал я, разворачивая кресло к оперблоку. — Простыни в палату триста двенадцать. И не вздумай курить на лестнице. У меня нос лучше любой вытяжки.