Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 88 – Халлгримур Хельгасон

— Не извольте беспокоиться на сей счет, это просто деньги, которые утекли в море, вы о них и не вспомните, когда войдете в ваш новый дом и станете смотреть в свежезастекленное окно.

Гест уже собрался было выйти за порог, держа в руках красивый документ, как вдруг вспомнил про одну мелочь:

— А… а сами деньги? Они-то где?

— Я о них позабочусь, не извольте беспокоиться, – ответил Эйрик, улыбаясь до ушей, и его усы вновь изобразили график. – Я выхлопочу вам доски и стекло для постройки дома, плиту и все новинки по хорошей цене. Доверьтесь мне, у меня есть связи. Мы обратим это все в древесину!

Гест взглянул на этого человека, которого Бог отметил еще не зажившим бритвенным порезом на подбородке, и понял, что этому аферисту доверять никогда не сможет, – но решил, что с него хватит, и ушел восвояси (а братьям-норвежцам он еще раньше пожал руки на прощание). Больше всего его удивляло, что они, эти важные господа, представители местной власти, считали такое ведение дел допустимым. Или, кроме него, никто не заметил, что подпись Сигюрлауса подделал Эйрик? Ну конечно, не заметили, этому пройдохе слишком хорошо удалось скопировать неуклюжий, но трогательный почерк старика. Да и как они вообще могли это заподозрить? Значит, ему, Гесту, нужно во что бы то ни стало разоблачить подлог! Но тогда сделка не состоится… Хотя – разве это сделка? «Я о них позабочусь, не извольте беспокоиться». Вот именно поэтому пора начать беспокоиться! Гест не настолько глуп, чтоб поверить этому типу! Да только все это произошло так неожиданно, он застыл посреди хреппоправительской гостиной как громом пораженный, и Хавстейну было достаточно всего лишь положить ему руку на плечо, чтоб весь его внутренний протест разом сник. И, унеся экземпляр договора с собой, он тем самым дал согласие на продажу земли – это служило его подписью.

Хреппоправитель вышел провожать его на крыльцо; дождь перестал, но флотом на Затоне овладело какое-то беспокойство, между кораблями сновали шлюпки, а кто-то уже и поднял парус, и их раздувал ветерок с юга, – а другие суда доверялись своим моторам: воздух наполнился железным грохотом, и по крайней мере из двух пароходных труб валил густой дым.

— Просто стурартово! Кланяйтесь от меня вашему хозяину и передайте ему благодарность за вису про портки, которая здесь ходила весной, она у него, родимого, вышла такая складная и мурсомная^[49]!

Гест повлекся через всю Косу, держа документ двумя пальцами на расстоянии от себя, словно вонючие обгаженные портки. В бадстову он пришел промокшим до нитки и быстрым движением бросил документ к себе под матрас, на дно кровати, где в земляночную эпоху все еще был самый надежный тайник, – и сам бросился на кровать. Черт побери, все он сделал не так! И землю погибельную продал, и ничего за нее не выручил. И Лауси своего он продал ни за грош, за одни лишь посулы из уст проходимца, за невидимый деревянный дом о двух этажах! От одной мысли об этом его просто парализовывало, он грел свою постель, словно только что охолощенный жеребец с опустошенной мошонкой. Почему он тогда ничего не сказал? Виной тому были все эти белые воротнички, блестящие туфли и приятный запах от братьев, временами пересиливающий сигарный дым? Все эти важные господа…