Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 79 – Халлгримур Хельгасон

— Кидди Крестовский?

— Христос. Он же на третий день воскрес.

Однако Лауси даже не взглянул на этот полный мелочи ушат, который вдруг явился возле его спального места, словно какая-нибудь нечисть. Он продолжал перелистывать свои книжки, а блестящую груду удостоил взглядом лишь перед отходом ко сну. Гест от разочарования просто извелся – но решил все-таки дать старику побольше времени: здесь было необходимо действовать аккуратно.

— А это еще что за побрякушечник?

Побрякушечник? Ну вот, этот книгочей опять какое-то дурацкое словечко выдумал! Порой у Геста возникало желание прибить его. Постой-ка, подумал он, а вдруг это как раз лучший выход из положения?

— А это то, что мы выручим от продажи Обвала. Он решил тебе это все показать. Чтоб ты сам увидел, какая это сумма. Десять тысяч крон монетами.

— Скверно это все. А кто этот усач?

— Он посредник; его зовут Эйрик, он-то и обналичил эту сумму.

— Посредник… Бесполезный они народ, новоедливой породы.

— Он же помочь хочет. Рыбопромышленник, который здесь селедку ловить будет. Он, по-моему, с юга.

— А почему он эту сумму не купюрами выдал?

— Говорят, в наших местах такого количества стокроновых купюр попросту нет. Сам видишь: сумма-то немаленькая.

Тут Лауси уселся на край кровати и стал смотреть вбок, на ушат, – и увидел, как в нем сверкает тысяча селедок, его брови полезли вверх, он не мог отрицать, что выглядела эта куча привлекательно – чтобы не сказать, невероятно. Кто-то считает, что у него, у Сигюрлауса Фридрикссона, Лауси с Обвала, есть право на обладание такой горой денег? У него, который всю жизнь мыкался по лачугам и монет не видал – разве что какой-нибудь чувствительный фермер, увидев, какой красивый гроб достался его супруге, раскошеливался и платил гробовщику чистым серебром.

— Нет-нет, Олли, родной, – сказала Сельмина. – Не трогай. Это дедушкино. – И она забрала из рук мальчика монетку и положила в ушат, а его подхватила на руки и обратилась к старику:

— Лауси, тебе все-таки придется. Ты просто упрямишься. Ты ведь этой землей все равно не пользуешься.

Ух ты, подумал Гест, я неожиданно обрел союзника! И он посмотрел на стряпуху с нежностью – возможно, впервые в жизни. Он раньше не слышал от нее так много слов за раз.

— Вот в том-то и дело! Я ею не пользуюсь и не желаю, чтоб вообще кто-нибудь пользовался! Ни для чего!

— Но ты даже не знаешь, чтó они там хотят сделать, – поспешил возразить Гест своему двоюродному отцу.

— А что они хотят сделать?

— Построить фабрику по переработке сельди – самую большую во всей Исландии, а может, она даже будет больше, чем такие норвежские фабрики. А построят они ее из кирпича, так что ей никакой обвал не будет страшен. Из этого материала же Рим строили.

— Какой-такой Рим? – переспросил старик.

— Ну, это же столица Римской империи. Она до сих пор стоит.

— Ах, Рим, говоришь? И его они хотят построить на… на земле Нижнего Обвала?

Старик никогда еще такой нелепицы не слышал: чтоб Рим – да в Нижнем Обвале! Гигантская фабрика – в старой землянке? Да это все равно что собираться устроить целый порт на старом причале, который он когда-то сколотил.

— Ну, конечно, не прямо там, где стоял хутор, а на берегу, где был наш причал, и там, спереди от него будет портовая зона и пристань для больших судов.