Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 71 – Халлгримур Хельгасон

— Я им зла не желаю – а значит, и Обвальскую землю им не продам!

Йохан Сёдаль поправил брюхо и спросил, выдувая через ноздри:

— Kor lenge bodde han i Skrida?^[32]

Гест: Как долго ты жил в Нижнем Обвале?

Лауси: Что?

Гест: Как долго ты жил в Нижнем Обвале?

Лауси: Мы там слишком долго жили, целых тридцать семь лет. Да, тридцать семь.

Гест: Trettisju år.

Сёдаль: Seier du det, og før det… budde det nokon der då?^[33]

Лауси: Кто-то жил, ага. Сигюрд его звали, а по отчеству Гамалиэльссон. Ноги у него были большие, а душа добрая.

Гест: А он там сколько жил? Сколько лет хутору?

Лауси: Они там недолго прожили. По-моему, всего лет пятнадцать. Этот хутор построили сразу после Хмарного лихолетья^[34], в конце позапрошлого века. Ну, так это все время и была невзгодная хибарка.

Гест прибавил: Det har vært mennesker der i hundre og femti år^[35].

Сёдаль: Så me har ikkje hatt eit snøskred på så lang tid?^[36]

Гест: И все это время там обвалов не было?

Лауси: Нет, но их ждали. Неспроста хутор прозывался «До следующего обвала».

Гест: Nei, det gikk aldri snøskred.

Сёдаль: Så me treng ikkje å uroa oss i minst hundre år framover?^[37]

Гест: Значит, нам не стоит волноваться в следующие двести лет?

— Нет-нет, не стоит волноваться тысячу лет, – изрек Лауси и сделал небольшую паузу, чтоб отдышаться. – Или до Рождества.

Когда они брели к сараям, на пути им повстречался человек – тот самый, новоприбывший, с семью именами, франт и лодкопродавец Эйрик Хрейнн Бейнтейнссон Блауфельд с юга. Сегюльфьордцы познакомились с ним лишь шапочно, но то, с какой стороны они его узнали, отразилось в прозвище Эйрик Хрень-Брень. Он благоухал вчерашним перегаром и весь был какой-то косой: представлял собою то, что большинство женщин назвали бы красавцем-мужчиной, но фигура и черты лица у него были вкривь и вкось, в разные стороны, руки в карманах, одно плечо смотрит на небо, другое в устье фьорда, узенькие усишки словно ворон, парящий по ровной белой физиономии. Под пиджаком у него был новомодный предмет под названием «вставка», иные называли его манишкой, а кое-кто – нагрудником: туго-жесткий и кипенно-белый воротник, спускающийся на грудь, так что казалось, будто это рубашка, но на самом деле то были воротничок и галстук, составлявшие единое целое – настоящий узел-обманка. На подбородке у него был кроваво-темный порез от бритвы, словно Бог специально пометил этого человека для предупреждения другим.

— Приветствую, господа!

Сёдаль тотчас увидел, что именно этот человек ему и нужен. Несколько дней назад они уже перекинулись приветствиями, пастор-градоначальник сдал новичку в аренду участок к югу от Бууса – тот самый, с заброшенным обрубком причала.

— Ну, как сегодня дела у норвежцев? Селедка скоро подойдет?

— Vel, no har nedtellinga begynt… ti dagar, ni dagar… er De klar?^[38]

Стоял гладкозатонный штиль, и лепет ручьев в горах как будто вырвался из плена туч: после дождливого безветрия и северного веяния последних дней сейчас наконец распогодилось.

— Нет-нет, отнюдь, времени еще много. Значит, дней десять, говорите?

Для исландского дельца десять летних дней равнялись двум норвежским месяцам – просто удивительно, как много всего вмещали одни безночные сутки. И ведь в них всегда можно было впихнуть еще и бутылку-другую, а порой даже целую женщину.