Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 41 – Халлгримур Хельгасон

Дерновая хижина Прибрежный тоже казалась на первый взгляд пустой и покинутой. Но там все же горела одна свечка: у постели Грандвёр. Они оставили ее одну – одну на своем одре, когда пошли в церковь, потому что после карантина и всех этих неприятных катаний на канате она заявила, что больше из дома ни ногой.

— Старовата я стала для этого трезвона.

И ей пришлось куковать в хижине одной даже дольше, чем длилась рождественская служба, потому что после мессы ее семью неожиданно пригласили на праздничный ужин в лучшем месте. Гест уселся за стол в гостиной у пастора, усадив рядом Ольгейра – между собой и их новой служанкой – Сельминой Оулиной Сигюрбьяргар-Кристьяунсдоттир. Это была тринадцатилетняя воструха из Хунатинга, которую прошлым летом кто-то оставил в «подвале для убогих» в Мадамином доме после сельдевой путины, а сейчас она стала в доме помощницей по хозяйству и нянькой для старого и малого – Геста и Лауси – и сейчас восседала за освещенным рождественским столом возле самого пастора в самом Возвышенном, в сам Сочельник, не в силах сдержать радости. Ее щеки пылали, глазки стреляли, разинут рот – вот такой поворот…

В конце стола сидел старик Лауси – или не сидел. На самом деле он был больше в углу, чем в конце, лишь половиной зада на сиденье, а половиной мыслей – в своих римах, ведь он вообще не стал принимать это неожиданное приглашение – и все же был тут, но одновременно и не тут, как настоящий исландец. Мало кто сравнится с нашими любезными соотечественниками в искусстве полуприсутствовать: своей внешней оболочкой они в одном месте, а мыслями – совсем в другом.

И на самом деле за этим столом так можно было сказать не только про него одного.

Преподобный Ауртни по сути своей был не пастором и вовсе не градостроителем, и уж тем более не арендодателем, но он стал всем этим наполовину. Мадама Вигдис постоянно была мыслями в родных местах: несмотря на то что сейчас этот городок расцвел, на ее вкус, он все равно слишком провонял рыбой, и в минувшие годы она трижды требовала от мужа перевестись в более приятно пахнущий приход. А Гест, проведший здесь полжизни, все равно в сердце своем был жителем Фагюрэйри, достойным и пристойным преемником торговой фирмы Коппа, а здесь он просто застрял из-за временных трудностей. Магнус Пустолодочный по праву должен был быть блажен в сем дому, но все же он был себе на уме, да и откуда знать, где прошло его детство, ведь его принесло сюда с ледовитого моря, словно какое-нибудь бревно, прибитое волнами к берегу. А экономка Стейнхетта присутствовала здесь разве что кончиком носа: всем было видно, что эта дама, согбенная, не поднимающая глаз, с доморощенным горбом, мечтала быть совершенно в другом месте.

Прельстительно-светлая Сусанна также полностью не осела здесь. В своем полудатском уме она обладала смутным правом находиться в большом городе на Зеландии (теплые лучи на листве, сквернословящий отец на лошади) – и мечтами о настоящей городской жизни в Рейкьявике (веянье длинных юбок в зале гостиницы, бродящие вокруг джентльмены), – а еще она часто уносилась мыслью в дом семьи Торгильсенов в Бильдюдале, может, потому, что пробыла там слишком мало, не успела пустить там корни. В сущности, в этой гостиной как раз она была самой бродячей душой, ее родиной была алеющая в лучах туча на западном краю небес, вот там и был ее дом – в красоте заката. Она была – любовь одна.