Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 28 – Халлгримур Хельгасон

Ах, Олли мой родной, обрети здоровье в болезненном сне!

Постепенно Гест заснул в этой плавучей тюрьме, а снились ему трупы детей – тысячи погибших детей, и он перешагивал через них паучьим шагом в сторону разверстой пасти, мягкой плоти, которая смыкала над ним свои своды и крепко держала его. Венерины мышцы сжимались все сильнее. Он вскочил, весь в поту, и ударился головой о перегородку на акулоловном судне «Слейпнир».

Десять дней они куковали одни посреди Затона словно осужденные души. Лауси напевал римы, Грандвёр ворчала на корме, а Сньоулька ухаживала за Ольгейром. Они сутками не спали или почти не спали. Когда погода была сухая, Гест садился на палубе и следил за прибытием кораблей и движением на берегу. Все суда теперь приплывали с запада и туда же отплывали: восточный путь, как и прежде, был закрыт льдами.

Врач Гвюдмюнд навещал их через день: в перчатках и в тряпице, закрывающей нос и рот, и давал всем капли оптимизма. Малыш уже шел на поправку, сыпь у него исчезла, он начал принимать пищу и пить молоко, которые доктор привозил обитателям корабля в небольшом сундуке. О новых случаях заражения на Косе известно не было: судя по всему, инициатива врача принесла пользу. Зато Сньоулёйг как-то раскисла, болезная, и это было заметно, она засыпала с ребенком на руках, кожа у нее стала бледной, лоб весь в холодном поту. Но о том, чтоб перепоручить мальчика Гесту, не могло быть и речи: ее малыша у нее никому нельзя забирать! Но вот наконец Гвюдмюнд приказал ей лечь в постель, а потом они привели с кормы старуху и велели ей сидеть со Сньоулькой, а ребенка положили к ней на колени. На мальчугана в жару эти холодные объятья действовали освежающе, и он уверенно шел на поправку, хотя по-прежнему спал бóльшую часть суток. Престарелая Грандвёр воздерживалась от упреков, однако не проявляла ни малейшего сочувствия ни к нагулянному ребенку, ни к собственной внучке, борющейся за жизнь. Гест стоял над ними и чувствовал жалость к больной женщине и к самому себе: если она покинет их навсегда – кто тогда позаботится о мальчике?

Удивительно, но вся ее нескладность пропала: сейчас он видел лишь верную зубастую женщину на холодно-мокрой подушке, борющуюся со столетней Смертью, которая навалилась на нее в своем черном клобуке. Порой она отбивалась от нее, маша руками в воздух: это она отталкивает противника от себя, а иногда ей помогала качка, и она изблевывала на соперницу желтую желчь. Тогда ей как будто на время легчало.

В незябкий оттепельный туманный день в начале декабря, когда Гест полулежал, удобно устроившись в бухте каната на палубе вместе с собакой Папой, и вырезал на обпилке доски умерших детей, – из туманной мглы вынырнула лодка. На корме у нее стоял человек в черном, в шляпе и тряпице, закрывающей нос и рот, так что видны были только глаза – глубоко под полями шляпы; из-под одеяния поднялась рука в черной перчатке. Его фигура отражалась в морской глади, и плеск весел далеко разносился в тишине и штиле. Папе гость не понравился, и он разразился лаем. Лай далеко разнесся под туманным сводом. Гребец не был виден за спиной таинственного гостя, но, когда он перестал грести и поднял весла, они стали торчать за спиной того, в маске, словно бесперые одеревеневшие крылья. Это Смерть приплыла?