Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 271 – Халлгримур Хельгасон

«Первым встал – удачу поцеловал!» – вот какой лозунг у него был в то лето.

С начала года в Исландии ввели полный запрет на алкоголь, но на веселье в то лето это никак не повлияло. Наконец Сегюльфьорду пошло на пользу то, что власти смотрели на городок не как на часть Исландии, а как на какую-то норвежскую колонию. Поначалу попойки переместились с суши на корабли – собственно, источники спирта, но такой жест вежливости длился недолго, и вскоре все двадцать городских кабаков превратились в роскошные кофейни, в каждой из которых можно было угоститься лучшим в Исландии кофе.

В середине лета из столицы прислали двоих проверяющих – посмотреть, как исполняется запрет. Один из них уже в первые выходные пал, познакомился с шикарной дамой и исчез в веселой танцующей толпе. А второй остался стоять и смотрел, не мигая, в глаза хреппоправителю:

— Вы знаете, что в стране введен запрет на распитие алкоголя?!

— Да, знаю; правда, ведь стурарташно, что люди этим так довольны, так радуются!

Сразу по завершении путины на Косе построили еще двенадцать домов. Людям хотелось жить здесь. На родные хутора возвращаться было не к чему, а будущее серебрилось чешуей и монетами. Бывало и такое, что исландцы возвращались из Канады и Соединенных Штатов, чтобы осесть в Сеглоу, причем не только родители, потерявшие сыновей в мировой войне, – а сейчас прошла новость, что очень много исландских юношей записалось в канадскую армию и пало на незнакомых фронтах Европы, пожив в новой стране всего зиму-ползимы. Лихолетье, охватившее все северное полушарие, породило бесчисленное множество несчастий, неудач и глупостей.

Канада захотела выслужиться перед Великобританией и ввязалась в войну, а переселившиеся исландцы захотели доказать канадцам: мол, мы заодно с вами! Среди «западных исландцев», как называли этих переселенцев, состоятельные торговцы толкали молодых новичков на риск. Библейское понятие «принести в жертву сына» оказалось живехонько. Но так воюют только те, кто сидит дома, а на фронтах глазам этих юношей представало совершенно другое: чудище-людоед по имени Мировая история, с присущими ей неистовством, несчастными случаями, шальными пулями, путаницей, дождем и грязью, стужей и холодом и всеобщим помешательством. На таком поле боя, над которым летало лихолетье, сражаться можно было разве что за собственную могилу: по утрам солдаты рыли окопы, а под вечер в них же оказывались закопаны. Поля сражений на севере Франции превратились в самое огромное и самое самообслуживаемое кладбище в истории.

А Сегюльфьорд был краем совсем без армий, зато с морем возможностей. Вслед за братьями Эвигерами сейчас и Буус, и Сёдаль, и Бокнавик построили свои фабрики по переработке сельди, и теперь из их гигантских труб круглосуточно валил дым, и сии крепости были величественны, а дым не нес погибели, – правда, за фьордом, как всегда, существовала опасность обвалов. Даже рыбная вонь стала приятна носам. Чтоб смрад превратился в аромат, потребовалось всего одно волшебное слово – и его произнес великий Йохан Сёдаль в ответ на жалобы одного сегюльфьордца по поводу запаха:

— Men pengane luktar ikkje ille^[143].

Деньги дурно не пахнут. И в мгновение ока исчезла рыбная вонь, и жители страны придумали словосочетание «запах денег», которое вскоре стало у них любимейшим.