Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 267 – Халлгримур Хельгасон

— Она в Обрыганной хижине живет! – с презрением заявил он. – А мама у нее разговаривает, как лисица.

Остряки, эти таинственные боги, которые со всем известной безжалостностью правили повседневной жизнью городка, из-за Фуси переделали название домика, где жили Сванлёйг и Энгильрауд: была Обрывная хижина, стала Обрыганная.

— Ольгейр, прошу тебя, повежливее. Она мне дочь.

Ольгейр недоуменно посмотрел на Геста: он отродясь не слыхал подобной глупости. Сейчас он щеголял внушительной повязкой на глазу, черного цвета, которую ему подарил один именитый норвежец на Сёдалевой базе, куда они с Маллой устроились работать на это лето. Больше всего он напоминал школьника, который на маскараде в классе нарядился пиратом. Вопреки ожиданиям, с этой повязкой он стал еще более дерзким. Оба ребенка стояли друг напротив друга, словно кошка с собакой, мальчишка расставил руки и ноги в дверях кухни, не желая впускать девочку. Гест собрался уже отодвинуть его, но тут из дальнего конца улицы прибежала Анна, до подмышек усыпанная чешуей, в блестящем от слизи фартуке, сейчас у нее была в разгаре смена на Аукиной базе, а маленького Йоуна она оcтавляла там в сарае, где хмурая девочка-подросток присматривала за еще пятерыми младенцами – то был первый прообраз детского сада в Исландии.

— Здравствуй! Ты Хельга? – с улыбкой проговорила она, переводя дух после бега и пожирая девочку глазами, а затем пояснила, что забежала домой за сухими кожаными рукавицами, мол, не затруднит ли Ольгейра подать их ей, они на трубе от кухонной плиты. «Симпатичная девчушка!» – тихонько сказала она Гесту, а потом снова убежала по улице.

Маульфрид тоже была на селедке; а Ольгейр сердитым взглядом своего глаза изгнал отца с дочерью на верхний этаж, где они уселись на кровати друг напротив друга. Гест все еще не до конца воспринял тот факт, что она сейчас перед ним во плоти, и во все глаза разглядывал ее руки и пальцы. Они до смешного походили на его собственные, только были не такими обветренными и натруженными. Хельга на мгновение положила левую руку на свою коленку, покрытую юбкой, и от этого зрелища душа Геста вознеслась, как у ценителя искусства в датской Глиптотеке, любующегося нежной рукой, высеченной из мрамора. Вид руки собственной дочери опьянил нашего героя, и он неожиданно громко простонал ее имя:

— Хельга!

— А? – отозвалась она; но он просто тренировался, отцу вдруг захотелось сделать то, чего он никогда не делал: назвать свою дочь по имени.

— Хельга… – с улыбкой повторил он.

Если они посидят так еще немного, он сможет сказать, что его жизнь удалась. А она о чем думает?

— А ты знала, что я твой папа?

— Да, мама мне всегда про это рассказывала.

— Даже когда ты меня не узнавала?

— Да, с тех самых пор, как мы переселились из Прибрежного.

— А Сванлёйг? Он к этому как относился?

— Трудно сказать, по-моему, он всегда знал.

— Но ты его зовешь папой?

— Да, я просто это вслед за братьями стала. Они меня вечно поправляли, когда я его называла Свапой.

— А теперь мы можем…

Тут Гест резко замолчал: говорить ему мешал подступивший к горлу плач. И вот покатились слезы. Хельга уставилась большими глазами на этот потоп души, словно перед ней разбушевалась снежная лавина. Разве мужчины плачут?

— Теперь мы можем быть…