Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 160 – Халлгримур Хельгасон

Гест осторожно перешел по дощатому мостику Болванский ручей, который катил под ним алые струи, словно гигантская артерия, и стал думать о своих сердечных делах.

Он пребывал в сильнейшем потрясении. Все его сосуды и жилы – вся кровеносная система целиком – дрожали, напоминая гигантскую волну, которую он две осени тому назад видел у устья фьорда, во время мучительной поездки в Фагюрэйри на судне братьев Эвигеров – в тот единственный раз на веку, когда над ним по-настоящему нависла угроза стать жертвой морской стихии. Едва они достигли Сегюльнеса, как порыв с севера так взбил волны, что они поднялись высоко над кораблем, почти вровень с мачтами, и когда самая высокая волна взмыла из глубин, подобно многоэтажному дому, по всему валу прошла дрожь, словно он сам оторопел от собственной грозности – и на миг стал похож на высоченную башню из кубиков, грозящую рухнуть под собственной тяжестью. Зрелище было настолько же удивительным, насколько и пугающим. Это была самая настоящая опасность, но норвежец-капитан Альхауг, суровый человек-бык (как утверждала молва, он был в экипаже Фритьофа Нансена в знаменитом плавании на «Фраме» и мог укротить белого медведя одним взглядом) проявил невероятную искусность и выдержку, и ему удалось как по ниточке провести судно между волнами и обогнуть мыс. Внутри у Геста сейчас бушевали такие же волны под неистовым порывом северного ветра, вызванным словами пухляка Бальдвина.

Анна, к которой он питал любовь недели напролет, – она даже по имени оказалась не Анна! Анна, к которой он питал любовь недели напролет, – она была другая. Родом из ада.

Но почему это так важно? Может, его любовь умерла скорее из-за ее интриганства, обмана, в который она вовлекла его? Он сам не мог понять. Но перед ним снова и снова вставал образ ее матери, Стейнки, с полным ртом отцовской плоти и блестящими струями крови на подбородке, а над глазом шишка, сочащаяся гноем, и по всему лицу разлита усмешка безумия и жестокости, и это видение… эта картина… было ли это, или это игра воображения? Этого он тоже никак не мог понять. Зато он вдруг вспомнил, как в их первое утро Анна укусила его: в шутку, но больно. Господи Исусе!

Блеяние хора близ склада Товарищества «Крона» было сильнее, чем прежде: ягнятам не терпелось отлететь в землю обетованную. Забой овец начался у каждого дома: Хреппоправительского, Мадамина, Норвежского, Докторского и даже у лачуг. На грунтовой дороге между церковью и Мадаминым домом дорогу Гесту преградил ручеек крови, и из глубины своих тяжких раздумий наш герой взирал на суету вокруг кровавой поляны у Товарищества «Крона», где перекрикивались, шикали на собак, а дети наперегонки ловили живых ягнят. Но позади всего этого он углядел в отдалении фигуру в черном, идущую через Кровавую поляну от площадки Сёдаля сквозь белошерстное стадо, словно переодетая Смерть с только что убитой любовью в тяжелой сумке.

Он застыл в оцепенении на миг – однако этот миг таил в себе гораздо бóльшее время. Ему показалось, что стоит он посреди собственного, истекающего кровью сердца, открытого и пустынного, словно пещера. И в этой пещере лежит его сердце – окровавленный твердый камешек. И лучи солнца просачивались в пещеру, чтоб осветить это сердце, чтоб показать ему, как оно мало и твердо. И он стоял над этим маленьким сердечком в большой пещере-сердце, давая солнцу согревать его от внутреннего холода, и спрашивал себя: что же тогда бьется в груди?