Онлайн книга «Красный гаолян»
|
Отец следом за дедушкой перешел через шоссе, казавшееся в темноте блестящим, в гаоляновое поле с восточной стороны дороги, которое точно так же выкосило пулеметной очередью. Они переворачивали и осматривали тела своих братьев, лежавшие то тут, то там. Горнист Лю так и остался стоять на коленях с трубой в руках, замерев в этой позе. Дедушка взволнованно закричал: — Горнист Лю! Но тот не отозвался. Отец тряхнул Лю за плечо и позвал: — Дядя Лю! Тут труба упала на землю, и они увидели, что лицо трубача уже окаменело. В нескольких десятках шагов от насыпи, на том участке поля, что пострадало не столь серьезно, они нашли Фана Седьмого с вывороченными наружу кишками и еще одного бойца по прозвищу Четвертый Чахоточник (он был четвертым ребенком в семье и в детстве переболел чахоткой). Четвертого Чахоточника ранило выстрелом в ногу, и из-за большой кровопотери он потерял сознание. Дедушка положил ему на рот перепачканную кровью ладонь и уловил идущее из ноздрей жаркое сухое дыхание. Фан Седьмой уже заправил кишки обратно в живот и заткнул рану гаоляновыми листьями. Он еще был в сознании и при виде отца забормотал судорожно подергивающимися губами: — Командир… мне конец… ты моей жене… дай немного денег… только чтоб она не выходила снова замуж… у брата детей не осталось… если она уйдет… то предкам рода Фан… некому будет воскурить благовония[50]… Отец знал, что у Фана Седьмого есть годовалый сынишка, а у его жены груди налитые, словно тыквы, молока так много, что ребенок растет упитанным и румяным. Дедушка сказал: — Братец, я тебя отнесу домой. Он присел на корточки и потянул за руку Фана Седьмого, чтобы взвалить его себе на спину, но тот заорал от боли, и на глазах у отца комок гаоляновых листьев, которым была заткнута рана, выпал, из раны показались белые кишки, а вместе с ними вырвался горячий запах крови. Дедушка положил Фана Седьмого на землю. Тот без конца стонал: — Брат… будь добр… не мучай меня… пристрели… Дедушка снова присел и стиснул руку Фана Седьмого со словами: — Я тебя на себе дотащу до Чжан Синьи, доктора Чжана, он вылечит твою рану… — Брат… скорее… не заставляй меня терпеть… я уже ни на что не сгожусь… Дедушка, прищурившись, посмотрел на хмурое августовское небо, украшенное яркими звездочками, протяжно вздохнул и спросил у отца: — Доугуань, у тебя в пистолете патроны остались? — Да. Дедушка забрал у отца браунинг, взвел затвор, а потом посмотрел в темное небо и сказал: — Седьмой братец, уходи со спокойным сердцем, пока у меня, Юй Чжаньао, будет что есть, твоя жена и сын не помрут с голоду. Фан Седьмой покивал и закрыл глаза. Дедушка поднял пистолет, словно каменную глыбу весом в тысячу цзиней[51]; он весь содрогался от этой тяжести. Фан Седьмой открыл глаза и взмолился: — Брат… Дедушка резко отвернулся, из дула вылетел огненный шар, осветивший кожу на голове Фана Седьмого, отливавшую синевой. Фан Седьмой, стоявший до этого на коленях, быстро повалился вперед, поверх своих вывалившихся внутренностей. Отец не мог поверить, что в животе одного человека помещается столько кишок. — Чахоточник, тебе тоже пора в путь, раньше умрешь – быстрее переродишься, возвращайся, снова будем бить японских ублюдков! – Дедушка выпустил оставшийся в браунинге патрон прямо в сердце Чахоточника, жизнь которого и так висела на волоске. |