Книга Смерть пахнет сандалом, страница 196 – Мо Янь

В словах императрицы явно чувствовалась насмешка. Я перепугался, как говорится, так, что сразу растерял две трети души, которыми наделило меня Дао, и бросился отбивать земные поклоны:

— Недостойный смертью повинен, десятью тысячами смертей, свиньям и собакам подобен, не следовало беспокоить этим Старую Будду. Недостойный не ради себя просит, недостойный полагает, что хоть палачи и низкого сословия, но работа, которую они выполняют, далеко не самого низкого качества. Палач представляет авторитет государства. В государстве действуют тысячи установлений, но в конечном счете все они сводятся к работе палача. Недостойный считает, что палачей нужно включить в штат министерства наказаний, чтобы они каждый месяц получали какие-то деньги. Еще недостойный надеется, что императорский двор сможет установить для палачей порядок выхода на пенсию, чтобы палачам было на что жить в старости и не приходилось бродяжничать по улицам. Недостойный… Недостойный надеется также на установление у палачей наследственности, чтобы те в старости познали какой-то почет…

Императрица грозно кашлянула. Меня затрясло, я поспешно закрыл рот и бухнулся на колени, отбивая поклоны и бормоча под нос:

— Недостойный смертельно провинился… Недостойный смертельно провинился…

— Тем не менее сказанное им имеет некоторый здравый смысл, – сказала императрица. – Каждый в обществе, как известно, занимает свое место, и одного места без другого не бывает. Как говорили в древности, в каждом ремесле есть свои умельцы, свои мастера, вот ты, Чжао Цзя, по-моему, и есть в своем ремесле самый верховный умелец.

И императрица пожаловала меня званием чжуанъ-юаня – первого среди палачей. О бескрайняя слава Небес! Я продолжал отбивать земные поклоны.

— Ты, Чжао Цзя, казнил столько людей для великой династии Цин, проделал тяжкую работу, пускай это не самые что ни на есть доблестные подвиги. Юань Шикай с Ли Ляньином за тебя слово замолвили, так что я нарушу заведенный порядок и пожалую тебе шарик чиновника седьмого ранга^[139] и отпущу в родные края на покой. – Императрица на этих словах бросила на пол четки из сандалового дерева. – Как сложишь смертоносный меч, ты уж исправляйся, вставай на путь Будды!

Я лишь продолжал отбивать поклоны.

— Ну а ты, государь? – молвила императрица. – Чжао Цзя столько людей нам казнил, даже этим твоим доверенным приспешникам головы поотрубал, разве не следует и тебе что-то ему пожаловать?

Уголком глаза я увидел, как государь торопливо вскочил с кресла и растерянно проговорил:

— Так у меня ничего нет, что я ему пожалую?

— По моему мнению, – холодно проговорила императрица, – вот это кресло, которое ты освободил, ему и стоит пожаловать!

Опустилась ночь. Сяоцзя сидел на теплой соломенной циновке, опершись спиной о столб навеса и прищурившись, как большой заяц. Пламя в печке освещало его молодое лицо. Из лоснящегося рта то и дело вылетали то ли невероятно глупые, то ли совершенно мудрые фразы, то и дело врывавшиеся в мои воспоминания и рассказ: «Отец, а какое у императора обличье?» От этих бесконечных вставок между моими воспоминаниями и тем, что происходило перед глазами, устанавливалась какая-то тесная связь. «Отец, а у императрицы тоже титьки есть?» Я вдруг ощутил запах гари из котла с маслом и испугался. До меня вдруг дошло: Правитель Небесный, котел с маслом это не котел с водой, водой можно только обвариться, а от масла можно и пожар устроить! Я вскочил с циновки и громко крикнул: