Книга Смерть пахнет сандалом, страница 154 – Мо Янь

— Ослепла что ли, дрянь такая? Видела ведь, что господин приехал. Почему сразу стул не вынесла?

Уездный остановил разошедшегося без причины Чуньшэна и поблагодарил трактирщицу. Та зарделась, бросилась в дом, принесла захватанный жирными пальцами стул и поставила позади начальника.

Опустившись на стул, Цянь Дин ощутил боль во всех суставах. Штуковина между ног была холодная и твердая, как кусок льда. Бедра невыносимо пылали жаром. В душе он был глубоко взволнован как скачкой в звездной ночи невзирая на ветер и иней, так и своим поведением во имя вверенного ему народа. Цянь Дину казалось, что его благородный дух выплескивается и разносится вокруг в утреннем воздухе, как аромат того же отвара говяжьих потрохов из большого котла. Тело уездного походило на промерзшую насквозь редьку, которая под нежданными лучами солнечного света начинает оттаивать снаружи, гнить и изливать из себя липучую желтую жидкость – чрезвычайно мучительный, но и чрезвычайно благостный процесс. Из глаз Цянь Дина потекли вязкие слезы, мешавшие видеть. Ему привиделось, что перед ним возникло множество коленопреклоненных жителей родного уезда Гаоми. Те задирали навстречу ему лица, полные признательности, а губы их бормотали простые, но бьющие в самое сердце слова:

— Добрый наш начальник… Настоящий господин Цинтянь…^[122]

Женщина из харчевни расставила перед ними три большие плошки черного цвета с засаленной суповой ложкой в каждой, потом положила рядом по печеной лепешке с кунжутом, насыпала в отвар кинзы и перца с солью. Она действовала проворно и ни разу не спросила, что они хотят или не хотят, словно обслуживала завсегдатаев и знала их вкусы как свои пять пальцев. Ее большое круглое белое лицо вызвало у начальника уезда множество теплых чувств. Ему смутно казалось, что эта женщина невероятным образом тесно связана с торговкой собачатиной из Гаоми. Женщина взяла черпак с длинной ручкой, помешала говяжьи потроха в котле: сердце, печень, кишки, желудок, легкие… От чудного запаха у уездного слюнки потекли. В стоявшую перед ним большую плошку положили черпак потрохов, потом налили бульона. Женщина, наклонившись, всыпала туда пол-ложки молотого перца. Шепотом она заявила: «Перца побольше – против простуды». Уездный растроганно кивнул, помешал в плошке ложкой, губы сами приникли к краю плошки и со свистом втянули большой глоток. Содержимое плошки, словно обжигающе горячая мышь, стало раздирать рот. Выплюнуть – непристойно, а держать во рту – обожжешься. Остается лишь стиснуть зубы и глотать. От жара в животе сердце защемило, а от смятения чувств выступили сопли и слезы.

После того, как несколько десятков глотков отвара из говяжьих потрохов разнеслись по животу, из пор Цянь Дина выступили и разбежались, как мелкие букашки, капли пота. Женщина все время помешивала в котле черпаком, то и дело подливала им, чтобы плошки оставались наполненными до краев, как бы они быстро или медленно ни ели. В конце концов уездный поблагодарил ее малым поклоном: «Хватит, тетушка, не добавляй больше». Та улыбнулась: «Ешьте на здоровье, господин».

Наевшись, Цянь Дин воспрял духом и телом, ноги хоть и побаливали, но стоял он на них твердо. На углу улицы он заметил человек десять простолюдинов. Они собрались, поглядывая на него, и было непонятно, то ли это просто зеваки, то ли они не смели зайти и поесть из-за его шапки. Он велел Чуньшэну расплатиться, но женщина отказалась, сказав, что, почтив своим присутствием и согласившись есть еду для бедняков, господин и так превознес ее, о каких деньгах можно говорить. Цянь Дин на миг задумался, потом достал из кошеля на поясе яшмовую подвеску: