Книга Тринадцатый шаг, страница 25 – Мо Янь

Директор Ма сопит, глаза его краснеют, еще чуточку усилий – и глазницы наполнятся слезами. Однако больше всего трогают человеческие сердца слезы непролитые, как бы нам ни хотелось их пролить. Культура и порядок требуют выдержки, только самая никчемная бестолочь будет ронять сопли и слезы на глазах у политика.

Вице-мэр Ван прищуривает глазки, выражение лица у него безмятежное, только губы слегка побелели.

Директор Ма, откланявшись, покидает комнату отдыха.

Ножки у нее все еще также мило, непроизвольно, по-детски восторженно дергаются вверх-вниз, это движение, подобно неустанному стуку в дверь, стало уже частью жизни, уделом, которому противиться нельзя.

Учитель физики ощущает глубочайшие муки совести от собственной беспомощности. Не осмеливаясь разглядывать ее обнаженное тело, он конфузливо зарывает голову в подушку, от которой исходит тончайший, специфический аромат похоронного бюро – Повсюду ощущается этот особый запах похоронного бюро, которому, как и судьбе, невозможно противиться.

Она думает: всему, как и судьбе, невозможно противиться, жить в этом мире – страшнейшая невезуха, так что не стоит корить себя. Неужто преподнести девственную плеву замначальника управления Вану было таким уж развратом? Неужели благороднее было бы, если бы я поборола вспыхнувшую во мне страсть из-за цветения граната, из-за несшегося с рыбного рынка сыро-соленого смрада? Перед лицом любви рационально не рассуждаешь, и раз уж на то пошло, стоит ли изводить себя из-за случившегося накануне в полдень в похоронном бюро? Плева у девственницы – всего-то слой кожи, да к тому же тоньше, чем даже ласта для плавания, ее можно надорвать даже во время езды на велосипеде. И только тот отвратный лейтенант придавал этой кожице значение.

Минувшие дела подобны этим стукам в дверь, будоражат они своими ударами ее сердце, будто желают пробиться через проржавевший за много лет лист железа, слой за слоем кроша налет ржавчины, и она становится все тоньше и тоньше, с духом и плотью прозрачными, как крылышки у цикады.

Замначальника управления по делам труда вообще-то мог бы ее пристроить на условную «пристойную» работу, однако он меня сделал танатопрактиком в «Прекрасном мире». Это последний пункт назначения для людей из городка, и всем жителям этого городишки, будь то достойным или недостойным, предстоит пересечь эту заставу. Она говорит вице-мэру Вану: если ты умрешь, то я обязательно тебе красоту наведу. Замоченной в теплой воде ватой я сотру с твоего тела всю пыль и грязь, даже задний проход и пупок тебе начисто отмою; бритвой счищу тебе бороду, из ноздрей выдеру пучки черных волосков, ни в коем случае их не упущу, ножницами тебе залезу в ноздри и выковыряю черные волоски. Я ведь отвечаю за то, чтобы гримировальными красками замазать все безобразное, чтобы живущие могли обрести упокоение в красивом лице. Небесному владыке, разумеется, известно, что потроха твои уже прогнили, да и Небесный владыка – тоже тот еще дурень, видит только обертку, а не то, что внутри нее. Впрочем, не мое это дело. У меня на ложе нет людей благородных и незнатных, богатых и нищих. Есть у тебя работающая в похоронном бюро любовница, и это, считай, большая удача, правильно гласит народная молва: родиться не успел, а уже задумываешься о смерти; левой рукой шьют тебе тапочки с тигриными головками^[26], а правой уже простукивают тебе крышку гроба.