Книга Чесночные баллады, страница 104 – Мо Янь

— Скажешь, куда землевладелицу закопал?

Гао Ян все качал головой. В его мыслях вновь возникли та бесхозная пустошь и та быстрая река. Пересаженные им травы уже обмыло дождем, так что ни одной увядшей травинки не должно было остаться, тем же дождем размыло оставленные им следы, так что, покуда он молчал, матушка могла спать спокойно. И Гао Ян поклялся, что даже если его убьют – он все равно сохранит тайну.

И эту решимость ничего не могло поколебать, пока заведующий общественным порядком не всадил примерно на две пяди в задний проход Гао Яну утыканную колючками палку. Тут только Гао Ян завопил:

— Дядя… Пощадите меня… Я отведу вас к месту…

Заведующий вытащил заляпанную кровью палку.

— Где зарыл ее?

Гао Ян поглядел на мутное лицо заведующего, опустил голову, осмотрел самого себя, повел глазами в сторону туманного неба за окном.

— Матушка… Сын той же дорожкой за тобой сегодня последует…

Удерживая голову книзу, Гао Ян внезапно ударился о стенку. Его тотчас же схватили два ополченца.

Весьма не к месту на Гао Яна изнутри нахлынула волна гнева. Он во всю глотку завопил:

— Братцы, дяди, внуки! Я, Гао Ян, с малых лет и крохотной пакости никому не сделал, нет у вас ко мне вражды, что ж вы меня так дрючите?

В глазах у заведующего промелькнуло подобие жалости, но он все равно непреклонно объявил:

— Это классовая борьба!

Заведующий общественным порядком больше его не бил, не били его больше и ополченцы.

На ночь Гао Яна поместили в пустую комнату. Двое ополченцев внесли два длинных стола и легли на них. По идее, они собирались спать по очереди, но к полуночи засопели оба.

В помещении имелось окно в деревянном переплете, и при желании бежать его можно было с легкостью выбить ногой и прыгнуть во двор. Только Гао Ян не осмеливался бежать, да и ногами бить и прыгать у него сил не было. Заведующий общественным порядком палкой продрал ему прямую кишку, отчего живот вспучило, но газу некуда было выйти, поскольку прямая кишка опухла. Очень больно. К железной балке повыше под крышей повесили походный фонарь на солярке. От сажи кожух лампы закоптился и стал иссиня-черным, свет фонаря потускнел и отбрасывал на сложенный из квадратной плитки пол тень, похожую на круглый жернов. Гао Ян посмотрел на спавших в одежде, в обнимку с побитыми винтовками ополченцев и неожиданно ощутил угрызения совести, что они терпят лишения с ним заодно. Иногда Гао Ян задумывался, что достаточно кинуться вперед, выхватить одну из винтовок, припугнуть ополченцев, отступить к окошку, прикладом выбить переплет – и можно будет выпрыгнуть во двор. Однако ограничивалось все вертящимися в голове мыслями, а в душе он чувствовал, что все это только ожесточит устанавливаемую ему кару, что это цена, которую его тело должно заплатить, чтобы освободить мать от сожжения тела после смерти^[83]. Обязательно надо рот держать на замке, обязательно, и так уже много наказаний снес, ни к чему уже было говорить.

Ополченцы так сладко спали, а Гао Яну даже на полчасика не хотелось отключиться. Точно так, как этой самой ночью. Сокамерники тоже спали очень сладко. А ему и на полчасика отключиться не хотелось. За железным окном сияли звезды. Снова пошел дождь, снова застучали листья фирмианы и черепица на крыше, и, помимо этих звуков, Гао Ян смутно услышал усиленный гул. Он понял, что это речка Попутная к югу и река Песчаная к северу от деревни разлились. Даже в таких обстоятельствах он по необъяснимой причине забеспокоился за посевы на полях, если плотину размоет – все поля вмиг обратятся в море, высокорослые культуры кое-как продержатся несколько дней, а вот культуры низкорослые размоет до основания.