Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 33 – Мо Янь

Даже нехолощеному быку не позволять прилечь четверо суток – уже пытка, не говоря уж о нем, потерявшем столько крови, с воспаленной раной. Его ноги распухли, кровь в жилах испортилась, а в мошонке, похожей на кувшин, наверняка скопился гной. Рядом с его муками мои страдания были легче пушинки. А разве дедушке Ду было легче? Ему тоже приходилось несладко. В свои шестьдесят восемь – а в те времена это считалось глубокой старостью – одной ногой он уже стоял в могиле. Во рту у него почти не осталось зубов, торчали лишь два огромных резца, придававших лицу что-то юношеское, они делали его похожим на зайца, а заяц, сколько бы ни жил, всегда бодр и подвижен, а значит, кажется молодым.

И тут случилось нечто важное – я нашел на дороге нож.

Треугольный, с длинной рукоятью. Поработав в бригадном питомнике, я сразу узнал в нем окулировочный нож для прививки деревьев. Лезвие у него было острое, по форме напоминало то, которым товарищ Лао Дун кастрировал быков. Подобрав этот нож, я забыл о головной боли и ноющих ногах. Будто под влиянием нечистой силы, мне захотелось вскрыть распухшую мошонку Двуспинка. Я ясно видел, что внутри один гной. И мне послышалось, будто сам Двуспинок умоляет меня: «Братец, добрый братец, прикончи меня поскорее!»

Я знал, что дедушка Ду не должен ничего заметить, иначе замысел не осуществится. На подъеме я крепко сжал нож, без сомнений в душе, без дрожи в руке, прицелился, зажмурился и что есть силы ткнул в эту штуковину. Я выдернул нож быстро, но все равно забрызгал руку.

Дедушка Ду пришел в неописуемый восторг:

— Лохань, да ты, мать твою, гений! Твоим ножом ты и быку облегчение принес, и мне. Вот если бы ты раньше так махнул, Двуспинок, глядишь, уже выздоровел бы, и в коммуну идти бы не пришлось… Отлично… просто отлично… Как встречу товарища Лао Дуна, обязательно попрошу взять тебя в ученики! У меня глаз-алмаз, без ошибки людей примечаю…

Он отломил ветку, зашел сзади быка и начал ковырять ею в мошонке. Быку, похоже, было мучительно больно – он попытался лягнуть деда задней ногой. Но осталось одно намерение, а сил лягнуть уже не было. Нога дернулась и беспомощно опустилась. Все, что он мог, – это дрожать от боли всем телом.

— Потерпи, бычок, потерпи… – искренне приговаривал дедушка Ду. – Это тебе на пользу…

Из мошонки хлынула дрянь – сначала белая, потом желтая, наконец, красная. Дедушка Ду отшвырнул ветку:

— Готово! Теперь уж точно поправится!

Мы снова двинулись в путь. Бык действительно пошел бодрее. Дедушка Ду сорвал с софоры ветку с молодыми листочками и поднес к его морде. Тот даже потрогал ее губами, будто хотел съесть. Хотя так и не съел, мы уже обрадовались.

— Ну вот, раз траву признает – дело на лад идет, – сказал дедушка Ду. – В коммуне укол сделают, и дня через три опять резвый будет!

Когда солнце покраснело, мы увидели высокий тополь во дворе коммуны.

— Скоро придем! – оживился я.

— Заглядевшись на гору, коня уморишь, – возразил дедушка Ду. – А заглядевшись на дерево – уморишь быка. Нам осталось по меньшей мере еще пять ли. Но все равно быстрее, чем я думал. Что и говорить, пацан, помог твой нож, только без моей ветки ничего бы не получилось.

Чем дальше мы шли, тем алее становилось солнце. Рабочие с хлопкоперерабатывающей фабрики уже закончили смену, и парочки молодых людей в яркой одежде прогуливались вдоль дороги. От них до ужаса приятно пахло мылом. А от красивых девушек, помимо мыла, исходил еще какой-то сладкий, душистый аромат.