Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 27 – Мо Янь

Дедушка Ду уставился на меня и дочь и большим, и маленьким глазами и каркнул:

— Вы померли, что ли, оба?

И что старый хрыч хотел этим сказать? Почему он решил, что я умер вместе с его дочкой? Хотя слова его были не из приятных, я уловил в них некую нотку близости, будто между мной и Ду Ухуа есть что-то особенное. И тут я подумал, что наши отношения с Ду Ухуа и правда необычны. Ведь я когда-то…

— Не стойте как истуканы, помогите быков поднять! – велел дедушка Ду.

Я шагнул вперед и ухватил Двуспинка за хвост. Ду Ухуа всей пятерней оттолкнула меня в сторону, не проронив ни слова. Не проронив ни слова, наклонилась и сама ухватила бычий хвост.

Я шагнул вперед и обнял быка за шею.

Но дедушка Ду отпихнул меня и сам обнял быка за шею.

В итоге мне оставалось лишь встать рядом с Ду Ухуа и обхватить ее запястье.

Вместе мы подняли Двуспинка.

Я боялся, что хвост оторвется от бычьей задницы. Честно говоря, я даже надеялся, что он оторвется. Оторванный бычий хвост стал бы не меньшим событищем, чем три повесившихся быка. Но хвост остался на его заднице, и так мы подняли быка.

Вслед за Двуспинком мы подняли старшего лусийца.

Потом подняли младшего лусийца.

Когда подняли всех трех быков, дедушка Ду сразу же зашел сзади и, наклонившись, стал внимательно осматривать их.

Мы с Ду Ухуа тоже склонились для осмотра.

Мошонка у старшего лусийца слегка припухла.

А вот у Двуспинка ее разнесло так, что она превратилась в тугой мешок, еще наливнее, чем до кастрации. И покраснела самым скверным образом. К тому же у бедолаги начался жар. Стоя рядом, я чувствовал, как от него веет жаром, словно от большой печи.

Дедушка Ду распростал поводья. Лусийцевы он передал мне, а Двуспинка повел сам.

— Ступай домой, – бросил он Ду Ухуа. – Пусть мать лапши раскатает, мы с Лоханем скоро поесть придем.

Ду Ухуа посмотрела на меня так, будто видела впервые. Я, словно впервые, уставился на ее отца. «Ну надо же, – подумал я, – рак, что ли, на горе свистнул». Я снова взглянул на дедушку Ду и увидел, что лицо у него стало необычайно добрым. Я жил на свете четырнадцать лет и еще не встречал такого доброго старика, как дедушка Ду.

Мы не спеша вели быков по переулку.

— Эх, юный батюшка Лохань, – деликатно кашлянув, произнес дедушка Ду. – Парень ты, по правде говоря, самый способный в нашей деревне. Все они смотрят на тебя свысока, но я тебе вот что скажу – лет через двадцать ты точно будешь важной шишкой!

Эти слова мне очень понравились.

— Юный батюшка Лохань, всю ночь мы с тобой глаз не сомкнули, а у Двуспинка яйцы все равно распухли. Видно, нельзя было этого быка холостить. Товарищ Лао Дун тоже говорил, что нельзя. Быка, который уже покрывал коров, холостить нельзя, а твой дядя Ма уперся, режь, и все! Так что, если вдруг беда случится, вина точно не на нас с тобой. Верно же?

— Совершенно верно! – ответил я.

В то утро дедушка Ду сдержал слово и действительно позвал меня к себе похлебать лапши с мясом. Его старуха, то есть мать Ду Ухуа, встретила меня ласково. Пока я ел, она то и дело подливала мне в миску бульон, словно боялась, что я подавлюсь.

— Ты зачем ему без конца бульон подливаешь? – довольно бесцеремонно спросила Ду Ухуа.

— Кто еду запивает, тот у врачей не бывает, – ответила мать.

Ду Ухуа не обратила на нее внимания и наковыряла мне в миску почти целое соленое утиное яйцо. Когда золотистый маслянистый желток шлепнулся в мою похлебку, тетушка Ду начала вращать глазами и намекать лицом, но та сделала вид, что не замечает, а уж если Ду Ухуа притворялась, что ничего не замечает, мне уж тем более не нужно было подыгрывать.