Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 23 – Мо Янь

Я сглотнул слюну и спросил:

— Дедушка Ду, вы мне лапшу на уши вешаете? Разве в старом обществе действительно было так хорошо?

— Парень, кто сказал, что в старом обществе было хорошо? – спросил он. – Я просто рассказал, каково это – есть жирную говядину с горячей водкой.

— Но вы же ели эту говядину и пили водку в старом обществе?

— Ну… это… вроде бы да…

— Значит, говоря, что есть жирную говядину и пить горячую водку было хорошо, вы хвалите старое общество! – торжествующе заключил я.

— Ах ты, гаденыш! – рассердился дедушка Ду и вскочил. – Это ты мне ловушку подстроил и заманил туда!

— Это не я ловушку подстроил, это у вас проблемы с классовой позицией! – парировал я.

— Голубчик, просветите неразумного, что такое классовая позиция? – осторожно поинтересовался он.

— Вы даже этого не знаете?

— Я правда не знаю.

— Ну, классовая позиция… в общем, в старом обществе не было ничего хорошего, а в новом – все везде хорошее. У бедняков и середняков нет ничего плохого, а у тех, кто не бедняки и середняки, – ничего хорошего. Теперь поняли?

— Понял, понял, – закивал он. – Но… мяса и рыбы в те времена и правда было больше, чем сейчас…

— Больше-то больше, да беднякам и середнякам все равно не доставалось – все помещики и кулаки съедали.

— Зря ты так говоришь, юноша. Некоторые помещики и кулаки правда ели с неохотой, а некоторые бедняки, наоборот, очень были охочи. Вот, например, семья Фана Седьмого: у жены с детьми даже целых штанов не было, а они все жрали да жрали. Как соберут урожай, так тут же мчатся на рынок, продадут, купят рыбы да мяса, проедят все зерно, а потом идут к горе Наньшань побираться.

— Да вы клевещете на старых бедняков! – воскликнул я.

— Да-да-да, клевещу, клевещу, – ответил он.

Так, сидя рядышком, мы замолчали. Ночной воздух загустел, уже стелился туман. С реки доносилось кваканье лягушек.

— Лягушки заквакали – значит, через тридцать дней можно будет есть свежую пшеничную муку… – пробормотал он себе под нос. – А уж какая она крепкая, свежая-то! И пельмени хороши, и лапша, и лепешки, да и паровые булочки – объедение! Белые такие, пышные, а уж если разломишь, так от запаха и опьянеть можно…

— Дедушка Ду, – не выдержал я. – Умоляю, хватит про еду говорить! Чем больше слушаю, тем больше есть хочется!

— Ладно, ладно, не буду, – ответил он, закурил трубку и угрюмо затянулся. Огонек в трубке то разгорался, то угасал, освещая его старое лицо.

Я зевнул во весь рот.

Он тоже зевнул во весь рот.

— Лохань, нельзя нам такими глупыми быть, – сказал он. – Главное – не дать быкам лечь, верно?

— Верно! – согласился я.

— Тогда почему бы нам не спать по очереди? – предложил он.

— А вдруг они лягут? – забеспокоился я.

Он встал, проверил веревки и заключил:

— Все хорошо, ручаюсь – ничего не случится. Веревки не порвутся, значит, и не лягут.

— Тогда я пойду домой посплю, – сказал я.

— Тебе, парень, сознательности не хватает, – ответил старик. – Мне шестьдесят восемь, я на год старше твоего деда, а тебе не стыдно первому уходить спать?

— У вас, дедушка, сознательность тоже не ахти, – возразил я. – Вам уже шестьдесят восемь, куда вам еще спать?

— Ладно, давай так, – сказал он, – задам тебе задачку. Справишься – пойдешь спать, не справишься – я пойду. – И, не дожидаясь моего согласия, продолжил: – В горах Лаошань на юго-востоке сосен тридцать шесть тысяч, на каждой сосне – девять сучьев, на каждом суку – девять гнезд, в каждом гнезде – девять яиц, в каждом яйце – девять птенцов. Ну-ка, посчитай, сколько всего птенчиков?