Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 21 – Мо Янь

Пыл дедушки Ду сразу поутих, и он пробормотал:

— Я же за общее благо… Эти три быка важны, но и тринадцать коров тоже ведь важны…

— Важно не важно, совсем мне голову заморочил! – отмахнулся рябой дядя Ма. – Завтра разберемся.

С этими словами он зашел во двор и с грохотом захлопнул ворота.

Дедушка Ду плюнул в сторону ворот и тихонько выругался:

— Скотина рябая, чтоб ты без потомства сдох!

— Как вы смеете моего дядю Ма ругать?! – возмутился я.

— Ругаю и буду ругать! – зашипел дедушка Ду. – Рябой, чтоб ты бездетным помер, чтоб тебе дурной смертью кончиться! Ну и что? Иди нажалуйся ему!

Дедушка Ду, таща за собой Двуспинка, с трудом побрел вперед. Бык хромал и шатался, как дряхлый старик на последнем издыхании. При мысли о том, с каким молодым задором он еще недавно покрывал коров в северо-восточной низине, мое сердце наполнилось горечью. Я шел следом, ведя за собой старшего и младшего лусийцев. Мое лицо находилось совсем близко к хвосту Двуспинка – нос на уровне его хребта, так что взглядом я мог выхватить спину старика Ду поверх сгорбленной бычьей.

В полном молчании мы доплелись до речной дамбы. Густой аромат цветов софоры наполнил ночь, словно туман, и от него я неистово расчихался. Двуспинок тоже несколько раз чихнул. Мои чихания не причиняли мне страданий, даже наоборот, будто бодрили, но для быка каждый раз был мучителен. Ведь при чихании все мышцы его тела неизбежно сокращались, что немедленно вызывало боль в ране. Я видел, что каждый раз, когда он чихал, его спина выгибалась, как у дромадера.

Дедушка Ду не обращал на меня внимания, все из-за той проклятой миски с бычьими яйцами. Я прекрасно понимал его настроение. Он подвел Двуспинка к софоре и привязал повод высоко к стволу. Чтобы бык не мог лечь, он оставил совсем короткий кусок веревки. Двуспинок вытянул шею, будто его подвесили на дереве. Я невольно восхитился его смекалкой, ведь это же такой простой выход, и как я сам не догадался? По его примеру я так же привязал старшего и младшего лусийцев к другому дереву. Теперь и я был свободен.

— Дедушка Ду, да вы голова! – воскликнул я.

Он, присев на пологий склон дамбы, холодно ответил:

— Моей голове с вашей не тягаться, батюшка!

— Мне же всего четырнадцать, меня нельзя батюшкой называть! – воскликнул я.

— А кого еще называть, как не вас? Себя, что ли? Я – батюшка, но мне и кусочка бычьего яйца не перепало, а ты – не батюшка, а все целую миску сожрал! Вот ведь времена пошли, никакой справедливости не осталось!

Чтобы успокоить его, я сказал:

— Дедушка Ду, вы правда думаете, что я съел целую миску бычьих яиц? Я же просто так сказал, я наврал вам!

— Значит, ты не ел? – обрадовался дедушка Ду.

— Вы, батюшка, только подумайте, – продолжал я, – дядя Ма голодный как волк, товарищ Лао Дун свирепый как тигр. Им не то что шести – и шестидесяти яиц не хватило бы!

— Но на тарелке же осталась добрая половина! – не сдавался старик.

— Разве вы не поняли? Это они тете Ма оставили.

— Вот же засранец, – проворчал дедушка Ду, – никогда не знаешь, верить тебе или нет.

Но я знал – он поверил, что яиц я не ел. По его ровному дыханию я понял, что он успокоился. Достал из-за пазухи курительную трубку, набил табаком, прикурил от вонючей бензиновой зажигалки. Едкий дым, словно нож, пропорол цветочный аромат софор.