Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Но на самом деле твой отец – подлец!» «Сам ты подлец!» – ответил я. Мать отвесила мне леща и отругала: «Как ты разговариваешь с дядей?» Он сказал: «Ничего, ничего, напиши письмо отцу, скажи ему, чтобы возвращался, скажи, что я их простил». Он оседлал мотоцикл и завел двигатель. Мотоцикл зарычал, выхлопная труба затрещала, собака залаяла, и он громко сказал моей матери: «Ян Юйчжэнь, не жги больше покрышки, я выделю тебе землю под строительство, приходи сегодня вечером ко мне за разрешением!» Получив разрешение на строительство, мать разволновалась и не находила себе места, треща без умолку, как воробей. «Сяотун, Лао Лань на самом деле не такой плохой, как мы думали, – сказала она. – Я думала, он чего-то захочет, но он без лишних слов выдал мне разрешение». Она снова развернула и показала мне то разрешение на строительство с большой красной печатью, а затем заставила слушать ее воспоминания о трудном пути, который мы с ней прошли после побега отца. В ее голосе сквозила печаль, но больше все же было удовлетворения и гордости. Мне так хотелось спать, что я едва мог разлепить глаза. В конце концов я свалился и заснул, а когда проснулся, увидел, что она, накинув куртку, прислонилась к стене и в одиночестве, в темноте, без конца повторяла одни и те же слова. Не будь я смелым с самого детства, это наверняка напугало бы меня до полусмерти. Длинный и невнятный монолог матери был лишь репетицией. Формальное выступление началось только полгода спустя, вечером того дня, когда мы наконец достроили высокий дом с черепичной крышей. В тот день мы все еще жили под навесом, временно поставленным во дворе. Ранняя зимняя луна ярко освещала большой дом, разноцветная мозаика на стенах искрилась в ее лучах. Навес со всех сторон продувало ветром, холод пронизывал до костей, а из матери непрерывным потоком лились слова, что напомнило мне о свиных кишках, которые мясники вертят в руках туда-сюда. «Ло Тун, Ло Тун, неблагодарный ты ублюдок, – говорила мать, – ты думал, что без тебя мы с сыном не выживем? Тьфу! Мы не только выжили, мы построили большой дом с черепичной крышей! Дом Лао Ланя высотой пять метров, а наш – пять метров десять сантиметров, на десять сантиметров выше! Стены дома Лао Ланя отштукатурены цементом, а мы выложили разноцветной мозаикой!» Меня крайне раздражало мамино тщеславие. Снаружи дом Лао Ланя был оштукатурен цементом, зато внутри был подвесной потолок из трехслойной фанеры, стены облицованы первоклассной плиткой, а полы выложены мрамором. Наш дом снаружи был отделан мозаикой, зато внутри были покрытые песчаной штукатуркой стены, голые балки и неровный пол, лишь посыпанный слоем шлака. Дом Лао Ланя был как «пирожок с мясом, которое не видно снаружи», а мы стремились к тому, чтобы быть «ослиным дерьмом, которое блестит только снаружи». Луч лунного света падал на ее рот, как будто подсвечивая крупный план в кино. Ее губы безостановочно двигались, в уголках рта застыли два белых клочка пены; я натянул влажное одеяло на голову и под ее бормотание провалился в сон. Ледяной дизельный двигатель издавал пронзительный вой над яростным пламенем горящих покрышек. Пользуясь тем, что он нагрелся, мать стала крутить рукоятку. Двигатель несколько раз хлопнул, из дымоходной трубы повалил черный дым. Я в возбуждении подпрыгнул с земли – хотя я надеялся, что ей никогда не удастся завести эту машину. Дизель проработал несколько секунд и снова заглох. Мать вынула свечу зажигания и заменила на новую, а затем снова стала яростно крутить. Наконец дизель взревел как бешеный. Мать рукой прибавила газу, маховик стремительно вращался, казалось, что он и не шелохнулся, но дрожание трактора и черные клубы из дымоходной трубы говорили о том, что на этот раз он завелся по-настоящему. Я никак не мог избежать того, чтобы в этот холодный день ехать с ней в уездный город по обледенелой дороге, навстречу пронизывающему ветру. Мать зашла в дом, надела свою дубленку из некрашеной овчины, подпоясалась кожаным ремнем, надела черную шапку из собачьего меха и взяла серый шерстяной плед. Этот плед, конечно, тоже был из собранного нами хлама, как и мамина дубленка, и кожаный ремень, и меховая шапка. Она забросила плед на высокую крышу трактора, на мое место, где плед защищал меня от холода. Мать села на место водителя и велела мне открыть широкие ворота. У матери были самые впечатляющие ворота в деревне, такие впечатляющие ворота появились в этой деревне впервые за сто лет ее существования. Ворота были сварены из стали толщиной в сантиметр и прочных стальных уголков, которые, возможно, не пробила бы и пулеметная очередь. Ворота были выкрашены в черный цвет, с двумя латунными дверными бляхами в виде звериных голов. Такие ворота внушали благоговение деревенским жителям и заставляли нищих пятиться в почтительном страхе. Я открыл медный замок матери, поднатужился и распахнул ворота в обе стороны, и уличный холодный ветер резко ворвался внутрь, мгновенно пронизав мое тело холодом. Но мне было не до мыслей о холоде, потому что я увидел, что с той стороны, откуда торговцы скотом обычно приводят коров в деревню, медленно идет высокий мужчина, держа за руку девочку лет четырех-пяти. Мое сердце внезапно остановилось, а затем гулко и бешено забилось. Я еще не разглядел его лица, но уже понял – вернулся отец. |