Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 38 – Дебби Джонсон

С вином и крепкими напитками было проще – если не считать все того же заклятого врага. Но заказы из меню с едой стали для меня такой головоломкой, что в какой-то момент я плюнула и просто стала записывать их в блокнотик и передавать Шону. Итог был предсказуемым: несколько блюд я заказала дважды и забыла почти все указания вроде «не класть салат», «добавить побольше помидоров» и так далее. Я начала люто ненавидеть людей с особыми пожеланиями, хотя это было, конечно, несправедливо. Особенно с моей стороны – учитывая, что я сама впадаю в панику при виде огурца на тарелке. Огурцы тоже значатся в списке моих злейших врагов.

В довершение ко всему я уронила и разбила несколько стаканов и несколько раз едва не сшибла папу с ног в тесном закутке за барной стойкой. В общем, куда ни глянь, везде отличилась. Худшая барменша в истории человечества. Надо заказать себе такую футболку.

В восемь часов кухня закрывается, и Шон – спасибо ему – предлагает поменяться: он встает за стойку, а я ухожу убираться. Бросаю последний взгляд на семь миллионов посетителей, в ярости требующих внимания, и понимаю: на самом деле в пабе совсем не людно. Казалось, случилось настоящее нашествие зомби, а посмотришь со стороны – обычный тихий вечер.

— Не переживай, дорогая, – кричит папа мне вслед, – с практикой все придет!

Клянусь, он рад, что я ушла из-за стойки.

Пробираюсь на кухню, выдыхаю и обвожу взглядом брошенные тарелки, горы грязной посуды и объедки на полу. Потом стремглав бегу в туалет – впервые за вечер, долгий-долгий, как целая неделя. Мою руки, мельком гляжу в зеркало и понимаю: я выгляжу не лучше, чем эта кухня. Сегодня меня узнали многие, и как же странно было увидеть столько знакомых лиц спустя долгие годы. Теперь вот смотрю на себя и думаю: им тоже, наверное, стало не по себе. Я уехала отсюда в шестнадцать. И вот вернулась. Правда, после сегодняшнего боевого крещения обрела несколько потрепанный вид.

Начинала я бодро: аккуратный хвост, макияж, блеск на губах, свежая футболка из чемодана. Несколько часов спустя выгляжу как клоун из комнаты страха. Из тех, что гонятся за тобой с бензопилой. Тушь растеклась под глазами, волосы вырвались на свободу и прилипли к мокрым щекам. Блеск стерся еще Бог знает когда, шея и грудь покрылись красными пятнами – как будто у меня аллергия на весь этот опыт. И выражение такое же потрясенное, как на селфи с Сантой из «Мейсис».

Ничего, говорю я себе. Та фотография ознаменовала начало лучшего года в моей жизни – значит, это добрый знак. Да и какая разница, как я выгляжу: меня разжаловали до кухонной уборщицы, здесь меня никто не видит и никому до меня нет дела. Я совсем одна, как святая Бриджит Джонс.

Улыбаюсь, представив Бриджит – пьяненькую, со свернутым журналом вместо микрофона в одной руке и бокалом в другой, – и иду, приплясывая, обратно в зал, открыв себе дверь одним метким ударом попы. Пускаю горячую воду, подбираю со стойки пустую пивную бутылку. Раз Бриджит можно – мне тоже. Подношу горлышко «Бада» ко рту и начинаю петь. Хорошая песня – лучшее средство от хандры.

— ОЛ-БАЙ-МАЙСЕЛФ!^[8] – ору я, кружась по кухне и размахивая руками, будто выступаю на стадионе «Уэмбли». Голосочек у меня – как у ангела, которому медведь на ухо наступил, зато энтузиазма хоть отбавляй. Не прерывая своего грандиозного выступления, сгребаю остатки лазаньи в мусорное ведро – и на душе понемногу светлеет. Ну и что, что я выгляжу кошмарно. Ну и что, что барменша из меня никакая. Завтра будет новый день.