Книга Рождественские тайны книжного магазинчика, страница 130 – Коллектив авторов, Отто Пензлер

— Саркесян! – прогремела Хейли, и эффект эха, который режиссер оставил включенным для дальнейшей проверки, усилил ее голос так, что тот гулко разнесся от пола до самых потолочных стропил. – Покайся, Саркесян!

И в ту же секунду, как будто этот момент был выбран силой, превосходящей своим могуществом даже самого режиссера, софит опять погас.

Хейли не было видно, что произошло дальше. Свет ненадолго ослепил ее. Но до нее донесся пронзительный вопль Саркесяна – а еще через миг она услышала, как его огромное тело, неуклюже и панически натыкаясь на кресла, пробирается обратно по проходу зрительного зала.

Дверь в задней части зала распахнулась. Массивный силуэт Саркесяна на миг заполнил освещенный проем. И тут же исчез. Остался только свет. Дверь захлопнулась. И вновь наступила темнота.

Ни разу не обернувшись и даже не оглядываясь по сторонам, Саркесян выбежал из театра на улицу и чуть не угодил под проезжающее мимо такси. Он обнаружил, что склоняется над капотом машины, обеими руками вцепившись в мокрый металл, и таращится сквозь ветровое стекло на испуганного водителя. Дико размахивая руками, чтобы заставить таксиста стоять на месте, Саркесян бросился к боковой дверце машины и плюхнулся на заднее сиденье. Задыхаясь, назвал водителю свой адрес. Он сидел, забившись в угол, дрожа и всхлипывая, всю дорогу домой.

Ладно, теперь вы можете посмеяться над Саркесяном. Но даже за пределами журналистики правда и вымысел порой самым невероятным образом переплетаются между собой. Какой-нибудь плод воображения, миф, даже обман способны привести нас к важным озарениям. Впрочем, если хорошенько подумать, приходим ли мы когда-либо к таким вот озарениям каким-либо иным способом? Если Саркесян был одурачен остроумной импровизацией Хейли, если это заставило его, пошатываясь, войти в свою квартиру и упасть на колени, если это заставило его молиться и плакать от жгучего осознания того, что он прожил жизнь, полную гнусных пороков, в полном противоречии с заповедями своего Бога, – было ли это озарение менее верным из-за того, каким именно образом оно дошло до него?

В любом случае факт остается фактом: Саркесян простоял на коленях всю ночь напролет. И когда наступил серый день, уже точно знал, как ему следует поступить.

Он отправился к Пикароне, застав своего босса завтракающим с женой на террасе их шикарного пентхауса. Присутствие очаровательной и в чем-то царственной миссис П. страшило Саркесяна, и он говорил, уткнув подбородок в грудь и уставившись на свои титанические ступни.

— Я не могу сделать то, о чем мы говорили… – произнес он своим медленным, глухим голосом. – Я больше не могу делать ничего такого. Все эти плохие вещи… Я должен… ну, не знаю, творить добро, прямо с этого момента. Как это сказано в Библии.

— О-о… – протянул Пикароне, вздернув подбородок. – Ну да… Библия… Конечно… Конечно, Саркесян, я все понимаю. Отныне мы будем поручать тебе только творить добро. Как это сказано в Библии, естественно.

Потом миссис Пикароне рассказывала своим подругам, насколько трогательно было видеть, как на большом, словно высеченном из гранита лице Саркесяна играла детская улыбка, когда тот мечтательно выплывал из комнаты.

Когда он ушел, Пикароне подхватил телефон.

— Аллё, – сказал он, – мне нужно, чтобы ты позаботился для меня об одном поганце, которого звать Стивен Бин. А по ходу дела можешь заняться и Саркесяном.