Книга Его дочь, страница 44 – Кьяра Маркелли

— Что она тебе сказала?

— Что это неправда.

— А что еще она может сказать? Но это правда.

— Может, это совпадение?

— Спорим, если я сейчас пойду к ней, она позвонит Шарлотте?

Арно хочет что‑то сказать, но ничего не говорит, только опускает взгляд. Я тоже больше ничего не говорю. Мы ложимся спать. Надеюсь, что завтра утром не найду в пижаме остатки ужина или пустой холодильник.

Среди ночи нас будит крик Эммы:

— Папа!

У нее болит голова. Арно приходится встать: сначала Эмма хочет массаж, потом горячее полотенце на шею, потом гомеопатические гранулы. Когда Арно говорит, что у нас таких нет, она требует, чтобы он сходил за ними в аптеку.

Одеваясь, Арно просит меня присмотреть за Эммой. Я не верю своим глазам.

— Куда ты собрался? Дай ей нурофен!

Он не отвечает, берет ключи и уходит. Я не встаю с постели: оставляю свет включенным, все равно теперь не усну, и потом, если Эмма увидит, что я снова заснула, неизвестно, что она может устроить.

В комнате Эммы тихо. Вдруг слышу какой‑то шорох, оборачиваюсь: она здесь, смотрит на меня. Когда наши взгляды встречаются, она поворачивается и убегает. Я не иду за ней, не спрашиваю, как дела и нужно ли ей что‑нибудь. Но думаю, что надо бы пойти к ней комнату, посмотреть, что она делает. Поговорить с ней. Попытаться понять, действительно ли она звонит матери, потому что не чувствует себя в безопасности рядом со мной. И что она ответит? Ей всего девять лет, что я могу от нее услышать? Дело не в том, что она скажет, а в том, что я могу понять о себе. «Ты меня боишься?» Неужели, когда мы одни, я могла бы – хотела бы – сделать ей больно?

Я злюсь на Арно, зачем он взял Эмму с собой?

Когда он возвращается, ничего ему не говорю. Утром я найду грязные чашки в раковине, но даже не притронусь к ним.

Эмма спит до одиннадцати. Мы с Арно завтракаем в тишине. Он задумчив и вдруг говорит, что предпочел бы отвезти Эмму домой: «Ей здесь некомфортно».

Подозреваю, что и Шарлотта с этим согласна: Эмма сказала, что больше не хочет ко мне приходить.

Арно расстроен: что‑то изменилось после их поездки в Калифорнию. Я хочу сказать, что дело не в Калифорнии, но меня что‑то удерживает. Уверена: дело в той истории с машиной. Мы больше не говорили о ней. Мы оба предпочитаем ее избегать. Недосказанность, которая незаметно просачивается сквозь стены.

Через несколько дней я встречусь с Коррадо. Он прислал сообщение на мою рабочую почту: в Нью-Йоркском университете проходит конференция по теории перевода, которая может меня заинтересовать. В приложении программа и ссылка для регистрации. Он не написал, будет ли он сам.

В день конференции я приехала в университет пораньше и села у дверей, чтобы незаметно уйти, если мне наскучит. Коррадо в аудитории нет, поэтому, послушав немного, я решаю уйти. Мы сталкиваемся с ним в дверях, он тихо спрашивает, не занята ли я. Отвечаю «да», потом «нет», не понимая, к чему он клонит.

— Пойдем выпьем чего‑нибудь.

На улице я делаю глубокий вдох. Коррадо смеется:

— Извини… все было настолько ужасно?

— Ну что ты… Просто мне до смерти скучно слушать академические речи.

— Слава богу, я не выступал, – отвечает он, беря меня под руку.

Мы идем в ресторан на Мерсер-стрит, садимся за столик. Теперь, когда Коррадо рядом, я замечаю в нем что‑то, что не могу точно определить: зеленые глаза, взлохмаченные волосы с заметной сединой, маленький рот, орлиный нос, который ему очень идет. Может, он похудел? Я снова чувствую вибрацию, искру между нами. Воздух наэлектризован, он заставляет наши руки слегка соприкасаться, когда мы читаем меню. Мы с легкостью говорим по‑итальянски: мгновенное понимание, обмен шутками, которые невозможно перевести на английский; смесь лигурийского и пьемонтского акцентов.