Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 259 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

Шел 1989 год, в стране происходило непонятно что. «Любимовка» была первым действительно свободным фестивалем-лабораторией, формат которого придумали сами организаторы, потому что им очень надоели министерские семинары с начальством, где надо было сидеть и слушать авторов, которых самих бы стоило поучить. Все это на меня оказало сильное влияние. Я даже бросил литинститут, в котором тогда учился. Так получилось, что очередная сессия совпадала с «Любимовкой». Я сначала решил, что день буду в институте, а день – на фестивале. Потом вдруг понял, что в институте мне совсем не интересно. Кроме того, тогда на «Любимовке» у меня происходил роман.

— Что объединяет современную «Любимовку» и ту, первую?

— На этом фестивале есть одна традиция – нет начальства. То, что я веду на фестивале обсуждения, это всего-навсего ведение. В этом году я, например, вообще не принимал участия в отборе пьес. Большинство из них услышал на читках впервые. Никакого давления на драматургов не оказывается, никто никого не учит. Обязательно после читки проходит обсуждение. Вот что оттуда автор возьмет, то и возьмет. И это, я считаю, правильная идея, потому что понятно: никого научить нельзя, если человек сам не будет прилагать усилия.

— В этом году в списке авторов фестиваля лично для меня было много новых имен. Можно ли говорить о каком-то новом поколении молодых драматургов?

— О поколении – нет, но появились какие-то личности. Ведь тот же Павел Пряжко возник недавно. Он сильно выделяется среди других не только текстами, но и как человек. Это заметно и по его выступлениям на фестивале. Мне также очень интересно наблюдать за тем, что делают Ярослава Пулинович, Валерий Печейкин… Кстати, среди наших «старых» авторов даже появилось такое выражение, как «младодраматурги». Это хорошо. Структура обновляется, вырастает. Почему-то в критике были крики, что у нас одна и та же тусовка. Я никогда серьезно с этим не спорил, потому что это бред. В этом году я сам удивился количеству новых неизвестных мне имен. И теперь вопрос – кто из них задержится, а кто вообще больше не появится, как бывало не раз.

— На одной из лабораторий вы говорили о том, что сейчас в основном превалирует «драматургия катастрофы» («посмотрите, что мир сделал со мной») и что почти нет образцов «драматургии спасения» («посмотрите, что я сделал с этим миром»). Как сейчас обстоят дела? Пишет ли кто-нибудь «драматургию спасения»?

— Смотря как понимать спасение. Если в буквальном смысле, то нет. Потому что тогда – это просто хеппи-энд, где все хорошо кончилось. Вообще, я теперь не сторонник этой теории. Сейчас мы очень тесно сотрудничаем с режиссером Мариной Разбежкиной, вместе преподаем в Высшей школе журналистики. Мне нравится ее классификация: позиция автора «снаружи» или «изнутри». Позиция «снаружи» – это все, что Марина называет вертикальной культурой, где есть точная позиция, верх-низ, антагонист-протагонист, добро-зло… И Марина точно отмечает, что ее поколение и младшие кинематографисты – все были наблюдателями, талантливыми, проницательными, с любовью к людям, но только наблюдатели. А появились другие художники, которые находятся в позиции «изнутри», где нет точной системы координат, нет антагонистов и протагонистов… То, что снимают Хлебников, Хомерики, Гай Германика, Сигарев, то, что пишут Пряжко, Пулинович, Печейкин в «Соколах». В их работах нет ни одного злодея, но нет и того, с кем я могу себя идентифицировать. Эта позиция предполагает такое отношение к герою: «Человек текуч». Прямо по Толстому. Каждую минуту человек меняется: злодей, подлец, святой… Вот здесь может ли быть категория спасения вообще? Ведь спасение – это результативная категория, только потом понимаешь, от чего спасся и как. Поэтому сейчас для меня эта терминология осталась в области театроведения. А вот то, куда я сейчас двинулся, еще требует объяснения.