Онлайн книга «Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью»
|
В культуре произойдет важнейший поворот – главным жанром станет, наконец, биография. Смотрите, уже сегодня идет довольно бойкая продажа человеческих биографий. Пока это – ЖЗЛ, жизнь замечательных людей, политиков, маньяков-убийц, прочих публичных монстров. К 2017 году цениться будет другое – жизнь обыкновенных людей. И современный театр займется этим в полную меру. (Театров с классическим репертуаром будет немного, примерно столько, сколько сейчас оперных театров.) Так вот, биография. Критерием ценности человеческой жизни будет считаться осуществление ее во вторичной реальности – в книге, фильме, спектакле. И это коренным образом повлияет на саму систему строительства жизни. Изменится жизненная стратегия человека – «вторичная реальность видит тебя! И она ждет от тебя значительной истории жизни, увлекательного и яркого сюжета». А так как человеческая биография это единица современной истории, то и ход самой истории изменится. Надеюсь, к лучшему. По крайней мере, она должна стать более внятной, по Аристотелю. Конечно, это будет товарная территория. Уже сегодня владельцы личных сюжетов продают историю английских моряков, попавших в плен к иранцам, за 100 тысяч фунтов. Пьеса, которая будет написана в 2017 году, будет, конечно же, документом человеческой биографии. История маленького человека. Допустим, инженера Петрова или Иванова. Если эту пьесу напишу я, то она будет касаться самой табуированной на сегодняшний день (2007) темы – религиозной истории человека. Этот маленький инженер прибьет однажды к вратам храма свои тезисы, и с этого момента начнется в православии реформация. И ему будет нелегко, РПЦ сделает все, чтобы этого маленького уничтожить. А он будет твердо знать, что лукавый, ленивый и корыстолюбивый посредник в общении с Богом ему больше не нужен. Маленький инженер объяснит людям, что «Бог видит его» и этого человеку вполне достаточно. И даже менты, бьющие по ребрам людей, будут знать, что Богу видны их неприглядные дела, и оправдаться им будет очень трудно. И это будут другие менты. И правительство будет другое. Оно больше не будет устраивать войны из-за нефти. И не будет рабства в армии, защищающей Газпром. В правительстве больше не будет циничных людей – такого вы еще не видывали! Таким образом, в драму вернется очень значимая категория будущего, которая сегодня ушла из современного театра. (А ведь была чуть ли не главной в старой чеховской «новой драме».) Новое «небо в алмазах» провозгласит герой моей пьесы. Все вышеописанное можно считать конспектом его монолога. Михаил Угаров. Театр для всех Марина Шимадина Искусство кино 2007, № 3 http://old.kinoart.ru/archive/2007/03/n3-article21 — Современен ли современный театр? Что нового происходит в сегодняшнем театре, что принципиально отличает его от сценического искусства XX века? — Это слишком глобальный вопрос, чтобы на него так сразу ответить. — Начнем с более конкретного. Например, насколько отличается язык авторов «новой драмы» от драматургического языка XX века? — Сильно отличается. И различия эти очень важны. Я это хорошо понимаю в связи с «Театром.doc» и экспериментами, которыми мы там занимались. Вербатим, интервью – очень увлекательные вещи, но непонятно, куда направление выводит. Если в этом пространстве оставаться всегда, то все быстро приедается. Ну один спектакль, ну два, а что потом? То есть метод освоен, но куда двигаться дальше, было непонятно. А вот сейчас все прояснилось, встало на свои места. Я, боюсь, глобальные вещи буду проговаривать, чуть пафосные. В конце XX века произошел кризис авторитетной точки зрения. Для меня, например, как для потребителя газет, телевидения, книг, искусства, в принципе, все авторитеты дискредитированы, потому что XX век был богат крупнейшими фигурами – личностями, харизматиками, которые что-то делали, утверждали, произносили, а что в итоге? Что изменилось? Как они изменили мир? Культуру? Наше о нем представление? Теперь у меня идет принципиальный отказ от подчинения авторской воле, я начинаю верить только эпизодам уличного разговора, который никто не комментирует. В нем я нахожу больше смысла и правды, чем в рассуждениях какого-нибудь гуманитария об устройстве мира. Разговор двух теток у палатки картину реальности мне может прояснить гораздо лучше. Я это почувствовал просто на уровне ощущений. Поэтому думал, что метод «вербатим», которым мы занимались, мне одному интересен, а вдруг – эпидемия какая-то началась. Оказывается, многим интересно. Почему? Сознательный отказ авторов от комментариев и вообще эстетика минимализма очень важны сегодня, потому что XX век перебрал по части формы, в театре, во всяком случае. Под минимализмом я понимаю не только художественные средства, но и смысловой план тоже. Я показываю картинку – и все. Показываю вторую картинку – и все. Это очень интересно, и в Москве к подобным вещам уже с пониманием относятся, во всяком случае, публика нашего театра. А вот недавно мы были в Нижнем Новгороде. И основной конфликт с аудиторией происходил не на уровне «нравится – не нравится» – это было не важно, зрители все смотрели с интересом. Главная претензия была принципиальная: мы не знаем, говорили они, как воспринимать ваши спектакли, как мы должны интерпретировать то, что вы показываете. Нет указаний: смеяться над тем, что видишь, или относиться как к очень серьезным вещам, абсурд это или реальность. Вот основная характерная особенность нового драматургического языка и нового авторского метода. Мне кажется, что сейчас нужно именно в эту сторону двигаться. |