Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 29 – Лина Каро

— Шуметь в твоем доме. Можно?

Я перевожу взгляд на Ксению. Та застывает, как статуя. Даже дышать перестает. Ждет приговора.

— Иногда можно, — выговариваю я.

— Когда?

— Когда я не занят работой.

— А когда ты не лаботаешь?

— Редко, мелкая. Очень редко.

— А севодня?

Я тяжело вздыхаю. Смотрю в эти чистые, выжидающие глаза и понимаю: завтра совещание в одиннадцать, звонок с Франкфуртом, два договора на подпись — всё это придется отменить. И самое дикое — мне не жаль.

— Завтра не работаю.

Она широко улыбается. От детской улыбки становится непривычно тепло.

— А сейчас можно шуметь?

— Можно. Разрешаю.

Она радостно подпрыгивает, с визгом несется вокруг стола и хохочет. От резкого звука плечи по привычке каменеют, но я заставляю себя сидеть на месте. Не останавливаю ее.

Ксения смотрит на меня через стол. В ее глазах больше нет прежнего разочарования. Там что-то другое — удивленное, осторожное. Словно она впервые видит меня по-настоящему. Не знаю, что это значит. Но запоминаю.

— Ксения, — говорю я. — Я обещал подумать, как нам лучше узнать друг друга. Кажется, я придумал. Давайте завтра уедем из дома. На весь день.

Она удивленно вскидывает на меня глаза:

— Куда уедем?

— В город. Там открыли новый развлекательный центр: аттракционы, батуты, шарики, огромный лабиринт. Вы сами сказали, что девочка заскучала.

— Вы сейчас серьезно, Марк Германович?

— Абсолютно.

— Но зачем вам это?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Ответа на который у меня нет. Точнее, есть, но вслух его произносить я не собираюсь.

— Нам нужно побыть семьей, Ломакина. Хотя бы попрактиковаться перед встречей с Хартманом. Считайте это обязательным тимбилдингом.

Звучит убедительно. Деловито. Почти правда.

Она долго изучает мое лицо, словно ищет подвох. Потом переводит взгляд на дочь. Даринка замерла с открытым ртом и преданно ждет маминого решения.

— Хорошо, — наконец выдыхает Ксения.

— А ты сам с нами будешь на батутах плыгать? — Даринка подскакивает ко мне вплотную и заглядывает снизу вверх с хитрым прищуром, будто берет меня на слабо.

— Я? Исключено, мелкая. — Я невольно откидываюсь на спинку стула. — Я слишком большой. Твои батуты подо мной просто лопнут.

— Это еще почему? — она упрямо склоняет голову набок, ни капли не испугавшись. — А ты поплобуй! Мама всегда говолит: если не поплобуешь — никогда не узнаешь. Плавда, мам?

Я беспомощно смотрю на Ксению. Ну же, вмешайся, спаси меня от этого допроса. А эта предательница сидит напротив и улыбается во весь рот. А нее ее щеках милые ямочки.

Взгляд застывает на ее лице. Я просто смотрю и забываю, о чем мы говорили. А она смотрит на меня с легкой издевкой — ей явно интересно, как большой и грозный Марк Рихтер будет выкручиваться.

— Хорошо, — сдаюсь я, чувствуя, как окончательно теряю авторитет на собственной кухне. — Посмотрим. Но, если я там что-нибудь сломаю, отвечать будешь ты.

Даринка оглушительно хохочет, с разбегу бросается к Ксении, обнимает ее за колени и громко, на всю кухню выдает:

— Мама, дядя стал холоший!

Я замираю. Ксения медленно поднимает на меня глаза. Я смотрю на нее, а она — на меня. Под глупый детский хохот посреди моей стерильной кухни что-то между нами меняется. Окончательно и бесповоротно. Я не знаю, что именно. Но мне это, черт побери, нравится.