Книга Терновий путь, страница 87 – Диана Чайковская

Чем ближе ко пню подходили, тем сильнее стихал людской гул. Ложилась лесная тишь на плечи, кружила голову свежими запахами, ветрами осенними, что предвещают густой ливень. Не растерялась Акулина – взяла под руку Настасью и заговорила:

— От тобе, царь лесной, дар наш! На свадьбу прышлы, невесту прывелы, как ты и просыв. Беры, пируй и землю нашу стережи, беду прогоны. Пусть встануть сосны и дубы, пусть замкнуть деревни так, штоб беда на крылах пролетела и не увыдила, не смогла подобраться, штоб ни одна жива душа по дорогам не прошла, пока горе, што от городе тянеться, не стыхнеть.

Загудело-зашумело. Расшевелились кроны, завыли кустарники, проступили тропы, что в самую чащу вели, а вдоль них взвились ленты красные, повисли округлые ягоды на ветках, и грибов белых – видимо-невидимо. Явились мавки навстречу, поклонились людям, повели Настасью к своей стае. Сомкнулись сзади дубы и берёзы, проступило закатное марево сквозь клёны, высветлило широкие пни со снедью, костры пылающие. Невесть откуда пробился слева ручеёк, быстрый-быстрый, а возле него – сонные русалки в ивовых венках.

– Ступайте, люды добрые, угощайтесь и пыруйте вместе с намы! Сегодня кажный живый – брат наш, а кажный лесной – брат ваш. Этой ночью не будеть ни крови, ни голоду. Веселитесь и пляшите, пока солнце снову не встанеть. И цар наш вместе с невестой плясать будеть.

И понеслось по полянам и буеракам громкое: «Агу! Агу! Агу!» – и забегали лесовички, покрытые мшистыми шапками, а следом за ними опять мавки целой гурьбой. Развернулись передом, хватанули ягод со столов, надкусили – и так пахнуло смородиной и земляникой, что аж во рту закислило, аж слюну пришлось сглатывать.

Ай, была не была! Пропадать – так с песнями! Хватанула Акулина крошечную малину, надкусила. Сладко-сладко стало, а на душе будто летняя патока разлилась. Пропала боль в спине и коленях, коса словно почернела и выбилась из платка, запылали щёки – и вот она уже не старуха, а молодая девка, аж руки побелели, будто прежние вёсны воротились.

Следом за ней решились и остальные: кто у костров расселся, кто за еду взялся, кто хмеля лесного попробовал и вмиг опьянел. Вышла к ним и Настасья под руку с Лесовиком, укутанным в мох. Очи у него золотом сверкали, по древесной коже серые жилки бежали, а в бороде – и поганки, и ветки, и листва, и даже ягоды. Да уж, нелегко с таким жить будет, холодный он, колючий, ну да ничего, стерпится – слюбится. Саму Настасью-то вон как принарядили: расплели косу, украсили голову калиновыми веточками, маковыми цветами, берёзовыми листьями, а поверх белой рубахи надели бусы – о, сколько бус! Акулина сроду такого не видала! – из голубики, ожины, шиповника и разнотравья пахучего.

Села Настасья рядом с Лесовиком у громадного пня, коснулась хмельного варева, да отпить не решилась. А как глянул он на неё сурово – снова схватилась за чарку из дубовой коры и тотчас проглотила. И недаром! Через миг улыбнулась, раскраснелась и стала уже посмелее: хватанула ветку смородины и принялась грызть, точно мавка оголодавшая.

А дети-то, дети людские, и вовсе с лесовичками перемешались: бегали по кустарникам, через ручей прыгали и агукали на разные лады, причём и на людском языке, и на навьем. Девки сняли платки, сбились в гурьбу вместе с мавками и затянули песню: