Книга Терновий путь, страница 65 – Диана Чайковская

В сундуке том – он знал наверняка, не будут же тайные письмена врать! – прятались самые сильные грехи и проклятья, которые только могли гулять по белому свету. Заточил их ещё Илья-пророк со своими слугами, да ведь где он, а где – земля! Ушёл давно уже, запрятался в тучах и спит, сотый сон видя. Оттого и ничего не стоило взять да откинуть крышку с лиственным узором.

И началось! Вылетели оттуда чёрные вихри, завыло в небе, закаркали вороны, скорый пир предвкушая. Понёсся злой хохот на крыльях Пекла туда, где земля лежала ровно, где колосья тяжелели год от года, где люд жил, оброка тяжёлого не зная, и вечно, неблагодарный, вспоминал былые казацкие времена. Что ж, теперь-то вспомнит пуще прежнего!

— Исполнил я твою волю, государь, – улыбнулся он сам себе.

И пошёл восвояси, радуясь скорой награде. Проклятья проклятьями, а титул-то сам себя не подарит.

Много ли надо простому крестьянину? Зимние припасы, щедрая мать черна земля, мёртвые паны и панычи да защита от всякой нечисти, что продохнуть не даёт.

Укатилось лето огненным шаром и тёплыми речными волнами, оставило тоску, что разрасталась в груди. Всё чаще хмурились мужики, всё сильнее плакали бабы, вспоминая вёсны, стрекотанье кузнечиков, пение птиц. Даже надоедливая полудница казалась не противной тварью, а доброй, почти домашней нечистью, что хранит поля от злых взглядов.

Куда ни смотри, везде о прошлом вспоминали так, будто только в нём всё лучшее и осталось, будто и вёсен цветущих больше не будет – сплошь зима после серой дождливой осени. А как снова зацветут поля, так заохают: хорошо ведь было при листве жухлой, при зёрнах собранных, сытно жилось – не то, что теперь!

А может, оно так и лучше. Пусть всякий человек думает, будто счастье в прошлом сокрыто, и не замечает, что нет его вовсе, особенно у батраков и семей, что ютились в землянках и перебивались Божьим чудом.

Грузные думы одолевали даже Акулину, заставляли всматриваться в лужи, по которым плыли пожелтевшие кленовые листья. Что-то дурное летало по воздуху, а что – не понять. Вроде принюхаешься – всё та же жухлость, та же тоска по былому и слабый, едва слышный запах ягодных пирогов.

А с другой стороны, оно ведь каждую осень так: мерещится беда всякая, хоть в церкви ночуй! Только лицо у той беды не страшнее летних горестей – так, упыриный вой и шастающий волк-оборотень, которого послала Прасковья. Желала, видать, разведать, как они тут живут, что едят, как молятся. Ну да его мужики ещё день назад отогнали, а затем весточку в Красный Гай послали, мол, ты, треклятая, если снова кого пошлёшь, то шкуру спустим.

И всё же пахло странно. Висел в утреннем мареве отголосок навьих, летал с листвой неизведанный страх, а по вечерам раскрывала звериные очи всё та же тоска, только не по весне, а по прежним временам – то ли казачеству, то ли молодости.

Обошла Акулина деревню, осмотрела криницу, поправила тёплый кожух – и хотела было развернуться и пойти к соседям, у которых петух то ли захворал, то ли новой лапой обзавёлся. Но ему, горемычному, пришлось подождать – навстречу бежал перепуганный батрак, глаза тараща. Ничего толком сказать не мог, мычал и указывал руками на поле, идём, мол, да побыстрее.

— Бог с тобою! – махнула на него Акулина, неохотно соглашаясь.