Онлайн книга «Сторона теней»
|
Каждый год Маришка с нетерпением ждала святочной недели – времени гаданий и игр, морозного смеха и вещих снов и разгулявшейся нечистой силы, когда и самые строгие родители не заставят дочерей прясть. Однако матушка таинственно улыбалась, качая головой: вещие сны приходят с сумерками и туманами, с последними златыми листьями и первой зимней стужей, когда граница миров столь тонка, что и не заметишь, как перейдёшь её. Сны приносят ведьмы, подоившие молодой месяц и по нерадению расплескавшие молоко на землю. Матушка не боялась ведьм. Однажды под конец листопада, едва минуло Маришке семь лет, мать вошла в её спальню и молвила: — Снились мне розовые жемчуга и чудны́е цветы, и ты, в шелка красные облачённая, женою купеческой наречённая. Стоял посреди двора купец статный, величавый. Лелеяли его леса дремучие, земля оберегала, склонялись перед ним волки и медведи. И ты с ним стояла, Маришка. Матушка улыбнулась и вплела Маришке в косы багряную ленту. Мать знала толк в тайных знаках да вещих снах – когда она ещё в девках сидела, одной студёной ночью ей помстилось, что выходит из лесу большой косолапый медведь, стоит у её порога и смотрит эдак жалостливо, нежно. А она в том сне возьми да и выйди к медведю. Падал снег и исчезал, не долетая до земли, и словно вся зимняя тишина и весь зимний сумрак сгустились у её ног. Она села медведю на спину, и умчал он её за тридевять земель, в снежный буран, в костяную избу, стоящую на болотах. Привиделось – и одной луны не минуло, как повстречала она отца Маришки. Был он крепким и жилистым, с печальными серыми глазами, забрал он её с собой в морозные незнакомые земли. Говорил, увидел её танец на моравской площади, и потеплело разом на сердце. Матушка привечала сумерки, но ночи не жаловала: говорила, ночь – время разбойников и упырей. Она оставляла свечи в комнатах, заговаривала пламя, дабы не проникли ни вор, ни чёрт, – хотя отец бранился и говорил, что понапрасну жжёт она огонь. Да только воры обходили дом стороной, и деревенские парни, любящие подшутить над нерадивыми хозяевами, шли другими дорогами. А свеча всё горела и горела под окном, и вытягивалось пламя, и золотило стены. Свеча горела и у постели матушки. Пламя освещало худое лицо, мягкие руки и глаза, казавшиеся совсем чёрными в полумраке горницы. Дрожало племя, истаивала свеча, а с нею истаивала и жизнь матушки. «Жену и быка не бери издалека, – говорили соседи и головами качали. – Взял девку из тёмных земель, плясунью с площади, так и пусть и танцует она со смертью. В ихних деревнях мёртвых больше, чем живых, затем что люди безбожнее наших. И хоть в тех землях, откуда эта плясунья родом, и верят во Христа, да как-то оно не так. Крестятся иначе и праздники отмечают не те. Молятся не иконам, а статуям, да статуи те на могилах возводят. Мёртвых чтят больше, чем живых, даже день удумали такой и кличут Днём Мёртвых. Не по-божески это, колдунство сплошное только, тьфу и всё! Не христиане, а название одно…» Ещё про мать Маришки говаривали: «Волосы чёрные, глаза злющие, сама гордая, что твоя царица. Не хочет с нами говорить, не хочет хлеб жать и кудель прясть, только травы собирает да по дому развешивает и заговаривает их не нашими словами. Мы-то гнева Божьего боимся, а вот домоседушко может рассердиться и придушить ненароком. Какими словами опутала она душу купца нашего, каким бесовским колдовством? Вон наши девки – смеются заливисто, трудятся не покладая рук, рожают сыновей – а в этой чужеземке ничего, окромя сухоты и бледности, не найдёшь». |