Книга Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура, страница 126 – Коллектив авторов, Наталья В. Александрова, Д. А. Комиссаров

Сказка индийской царевны в поэме «Восемь раев», несмотря на различие в ряде сюжетных деталей, очень близка к истории, использованной Абу Бакром ал-Устадом. Это, конечно, не доказывает, что Амир Хусрав позаимствовал ее непосредственно из «Мунис-наме», он мог опираться на иные источники. В рамках нашего обзора важно отметить, что уже к концу XII в. рассказ о проницательных шахских сыновьях представлен в авторской обработке в составе развлекательно-дидактического сборника, т.е. включен в нарративный корпус персидского адаба.

Этот рассказ по типу сюжета восходит к фольклорным историям о судах^[537]. Сторонами тяжбы в нем предстают царевичи и царь/судья, они же попеременно ведут расследование. Однако в книгах жанра адабполучает письменную фиксацию множество историй и о других персонажах, способных благодаря проницательности установить истину по уликам или симптомам и выиграть суд. Такие истории встречаются в сказках 1001 ночи, записанных поздно, но восходящих во многом еще к доисламским временам. М. Герхардт в монографии об исследовании этого цикла [Gerhardt, 1963] посвятила отдельную главу описанным там историям о преступлениях (crime-stories). Если в «Рассказе о трех яблоках» министр Джа‘фар б. Йахйа становится детективом, повинуясь приказу Харуна ар-Рашида, а убийцу прекрасной женщины обнаруживает по чистой случайности, то в сказках «Купец и вор» и «Али Хаваджа» («Али Ходжа»), по мнению М. Герхардт, «показан в действии прототип нашего современного детектива» [Герхардт, 1984, с. 150] – расследователи проявляют инициативу, обнаруживают улики и предоставляют доказательства, уличающие преступника, который уже известен читателю.

В сказке «Купец и вор» детективом поневоле становится обворованный купец (сам – перевоспитавшийся бывший вор), который опрашивает всех причастных к делу и находит свои пропавшие «четыре кипы материи». В сказке «Али Хаваджа» речь идет о краже денег, а в роли детектива представлен мальчик, помогающий обманутому купцу. Али Хаваджа спрятал деньги в кувшин с оливками и оставил его на долгое хранение у приятеля; тот украл золото, а хранившиеся там оливки заменил другими. Судья отклоняет жалобу купца, но мальчик выясняет, как было дело. «У него есть улика – кувшин с оливками – принесенная в суд и официально опознанная участниками тяжбы. Тогда он зовет двух экспертов – торговцев оливками, чтобы исследовать содержимое кувшина; они свидетельствуют абсолютную свежесть оливок и тот факт, что любые оливки портятся в течение нескольких лет. На основании этого свидетельства экспертов мальчик делает вывод, что находящиеся сейчас в кувшине оливки никак не могут быть теми, которые положил туда Али Хаваджа семь лет назад» [Герхардт, 1984, с. 150]. Вероломный друг перед лицом неопровержимых доказательств признается в краже, Харун ар-Рашид выносит ему суровый приговор и награждает сметливого мальчика. Этими сказками, по мнению М. Герхардт, в цикле «1001 ночи» «представлена совершенно определенная и относительно редкая тема – триумф чистой логики и здравого смысла в повседневных ситуациях» [Там же, с. 150–151].

В персидских развлекательно-дидактических сборниках уже в домонгольскую эпоху тема победы логики и здравого смысла постепенно разрастается, а в число персонажей, ведущих хитроумное расследование, включаются предсказатели-астрологи (но это отдельная тема) и ученые-лекари^[538]. Последнее, конечно, не случайно. Ведь, по определению Низами Арузи, приведенному в «Четырех беседах» (ок. 1156), врач – это человек, мудрый сердцем, превосходный в проницательности; а проницательность (ḥads, синоним farāsat) – это движение души к правильным суждениям (ārā’-i ṣāyiba), т.е. быстрота перехода (sur‘at- intiqāl-ī) от известного к неизвестному (az ma‘lūm ba majhūl)» [Niẓāmī ‘Arūżī, 1955, p. 104].