Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 16 – Федерико Финшельстейн

Один из их самых известных авторов, Хулио Ирасуста, заявил, что «история зафиксировала несколько замечательных диктатур» и что «демократия не уважает и не продвигает достоинство». За несколько месяцев до этого Ирасуста отстаивал «безобразие» религиозной свободы, которая, по его словам, скрывала антикатолический проект, очевидный в поощрении протестантских «сект». Хулио Ирасуста считался одним из самых умеренных идеологов крайне правых, что указывает на обобщенный экстремизм таких позиций. В 1931 году, предупреждая о возможности захвата власти социалистами, Ирасуста выразил предпочтение «гражданской войне», а не передаче власти левым.

Безусловно, многие националисты часто объединяли демократию с диктатурой. Они представляли себе форму экстремального авторитарного правления большинства, которое могло быть, при необходимости, подтверждено избирательным большинством, как это имело место в случае прихода к власти итальянского фашизма, а позже и нацизма. По инструментальным причинам фашизм часто использовал демократические избирательные средства, чтобы в долгосрочной перспективе уничтожить либеральную демократию. Но власть этой формы диктаторской «демократии» без обсуждения не опиралась полностью на избирательное представительство. Народный суверенитет не основывался на избирательных методах. Его подлинность коренилась в сакральном. Фактически, аргентинские фашисты, такие как Федерико Ибаргурен, пришли к этой идее, цитируя и размышляя над трудами испанского католического мыслителя девятнадцатого века Хуана Доносо Кортеса, который писал: «Суверен подобен Богу: либо он один, либо не существует; суверенитет, как и божественность, либо есть, либо его нет. Он неделим и несообщаем». Для Ибаргурена диктатура могла быть аналогично представлена как республиканская форма абсолютной монархии.

Фашизм представил новую форму суверенитета, основанную на власти и насилии. Для Лугонеса и других фашистов народный суверенитет был делом прошлого. Его вытесняла та форма политической легитимности, которую он считал более подлинной. Фактически, эта новая структура политического представительства изображала сердцевину глобального фашизма. Смешанная форма политической легитимации, это было фашистское слияние сакрального и воли, которое подчеркивало тоталитарный взгляд на элементарный источник подлинности, коренящийся в насильственном действии и порождаемой им власти.

Для таких фашистов, как Лугонес, эта форма суверенитета не была опосредованной и не отражала совещательных и избирательных результатов. Таким образом, индивидуальная свобода переставала быть предметом всеобщей озабоченности. Мир искал политического «господства» либо в форме «диктатуры капитала, пролетариата или армии». Он утверждал, что «опыт» доказывает, что решение социальной проблемы основано не на «уступках», а на использовании силы: «Ленин в России и Муссолини в Италии подавили классовую борьбу через насаждение власти». Лугонес заключал: «Суверенитет народа перестает существовать, чтобы превратиться в суверенитет нации. Закон снова становится выражением силы и больше не является выражением разума или логики». Для Лугонеса это новое понятие фашистского суверенитета подразумевало впечатляющее возвращение всего того, что разум подавлял. «Мы снова во времена воина силы и завоевания».