Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 14 – Федерико Финшельстейн

Для них настоящая Аргентина была республиканской. Как и большинство аргентинских политических традиций, националистическое видение было глубоко антагонистичным. Аргентина могла отождествляться только с их национальным проектом. Следовательно, инклюзивная Аргентина конституционной преамбулы была для них Аргентиной предателей родины и иностранцев, которые не заслуживали в ней жить.

Как и в любом другом националистическом аргументе, эти положения были выражением политических желаний, а не реальности. По мнению националистов, современной Аргентине была нужна диктаторская форма правления. Тот факт, что у нее никогда не было такого режима, не имел значения. В своем ощущении необходимости авторитарных перемен аргентинские фашистские националисты видели себя истинными революционерами. В конце концов, утверждали они, подобно своим фашистским коллегам по ту сторону Атлантики и за ее пределами, за революцию против революции, то есть фашистскую революцию против наследия Французской революции. Не случайно все перевороты, которые продвигали националисты, согласно логике их идеологии, назывались «революциями».

Национализм все больше становился многоклассовым движением разнообразного происхождения. Хотя группы, представляющие эту новую правую силу, происходили из армии, Церкви и других традиционно иерархических секторов общества, многие интеллектуалы присоединялись к ним из социалистических левых и анархизма, а также из консервативных групп среднего класса и Радикальной партии. Леопольдо Лугонес, самый известный и самый влиятельный из этих интеллектуалов, возможно, является отцом аргентинского фашизма. Поразительно, но в идеологических и культурных терминах его также можно было бы считать отцом аргентинского либерализма. Как это возможно? Лугонес был прежде всего мощным синтетическим мыслителем, способным определять и объединять основные доктрины различных идеологических формаций – от левых до правых. Через Лугонеса национализм стал синонимом фашизма, милитаризма, диктатуры и, в конце его жизни, «аргентинской» католической нации.

Лугонес исследовал сложности националистической вселенной, укореняя ее в своих собственных своеобразных представлениях о социализме и либерализме. В молодости он сначала был анархистом, а затем одним из первых членов Аргентинской социалистической партии. В какой-то момент он ушел из социализма, критикуя его социал-демократические умеренные тенденции. Даже будучи социалистом, Лугонес отвергал демократию, которую его коллеги хотели продвигать. Он считал себя революционером.

Последующий поворот Лугонеса вправо стал поразительным принятием авторитарной формы либерализма, продвигаемой важными членами элиты, такими как генерал Рока – генерал и президент, ответственный за патагонский геноцид. Лугонес был очень близок к Роке и стал самым видным интеллектуалом либеральной Аргентины. Как представитель элит, он прославлял олигархические формы либерального национализма, особенно в своем celebratory centennial стихотворении 1910 года, где он восхвалял землю «скота и кукурузных полей». Он все еще считал эту землю потенциальной родиной для всех иммигрантов, включая евреев. Но совпав по времени с расширением политических прав в 1912 году, Лугонес снова повернул вправо, развивая некоторые антидемократические концепции своего левого периода и осуждая парламентаризм с точки зрения олигархического либерализма. Он также осудил выборную политику и утверждал, что армия была кастой, «превосходящей» народ. На протяжении 1910-х годов Лугонес, однако, не был фашистом. Аналогично, Муссолини не стал фашистом до 1919 года, также колеблясь между социализмом и антидемократическими воинственными настроениями. Лугонес также был идеологическим странником, но это не делало его оппортунистом. Прежде всего, как и Муссолини, он основывал свои политические взгляды на чувствах и неартикулированных ощущениях. Оба презирали систематические идеи и демократию.