Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 10 – Федерико Финшельстейн

Что отличало Аргентину, так это ее особый процесс государственного формирования и уникальность чувств, разделяемых идентичностей и идей, из которых она была создана. Безусловно, интеллектуалы девятнадцатого века, такие как Доминго Фаустино Сармьенто, Хуан Баутиста Альберди и Бартоломе Митре, придали национальное значение коллективным чувствам принадлежности к определенной территории. Эти чувства часто существовали до их интеллектуальной артикуляции. Этот коллективный опыт принадлежности был связан с тем, что жители «Аргентины» разделяли общий язык, а также общую политическую традицию, коренящуюся в дружбе и вражде. Они также разделяли конституцию, которая регулировала жизнь всех граждан. Что наиболее важно, они разделяли общую историю. Эта история моделировала чувство принадлежности и со временем создавала новые мифы и исторические реконструкции.

Митре, Сармьенто и Альберди концептуализировали аргентинскую историю таким образом, который до сих пор читают в начальных и средних школах, а также в работах по популярной истории. В этих описаниях генерал Хосе де Сан-Мартин, отец-основатель нации, и Хуан Мануэль де Росас, диктатор девятнадцатого века, имеют мало отношения к фашизму, тоталитаризму или современной демократии, тем не менее их исторические персонажи моделируются в соответствии с этими тропами в стандартных нарративах об истории нации. Первые нарративы о нации представляли ее как противостояние между героями и злодеями – историю, которую постоянно повторяют латиноамериканские эксперты и политики. Несмотря на сильные различия в отношении практик и геноцидных формулировок, интеллектуалы девятнадцатого века, такие как Сармьенто, Альберди и Митре, разделяли «инклюзивную» идею нации.

Как сказано в аргентинской Конституции 1853 года, каждый человек, который принимал идею нации и ее нормы, мог быть быстро включен в нарождающуюся нацию. Аргентинский историк Хосе Луис Ромеро много лет назад подчеркивал, что разные слои новой иммиграции и новой внутренней миграции дополняли друг друга наряду с сегментами исходного населения, создавая более или менее открытую нацию. Короче говоря, это была идеология либеральной Аргентины. Контраст с фашистским стилем национализма очевиден. Фашистские националисты понимали нацию в исключительных, ксенофобских терминах. Для них никакой «чужак» не мог стать частью нации. Как позже заявляли фашисты из Аргентинского гражданского легиона в 1930-е годы в плакатах, которые множились на стенах Буэнос-Айреса: «Иностранцы: добро пожаловать тем, кто разделяет величие и прогресс нашей Родины; но проклятие тем, кто приходит с извращенными целями беспорядка и анархии».

На первый взгляд, национализм Митре и Сармьенто не кажется подходящей отправной точкой для понимания более позднего национализма двадцатого века в лице фашистского поэта Леопольдо Лугонеса и диктатора Грязной войны Хорхе Рафаэля Виделы. Но следует ли понимать этот более поздний национализм как внешнее влияние? Такой взгляд сделал бы Аргентину девятнадцатого века свободной от нелиберальных генеалогий. Те, кто придерживается этого взгляда, думают, что Муссолини и Гитлер нашли подражателей в Латинской Америке. Для них фашистские идеи не имели ничего общего с возникновением национального бытия, концепцией нации или, прежде всего, с предполагаемой открытой природой аргентинцев, которую они представляли как факт, а не как конструкцию или изобретение.