Книга Антиглобализм на тропе войны. Борьба против нового мирового порядка, страница 13 – Александр Лозье

Я буду продолжать гоняться за этим опытом ещё много лет после этого. Хотя я знал, что он был вызван бухлом, он казался мне более реальным, чем что-либо, пережитое мной трезвым. Уж точно более реальным, чем любой опыт, который дала мне религия. Но как бы сильно я ни гнался (после этого я, вероятно, принимал бухло), у меня больше никогда не было такого опыта.

Когда летом после второго курса я вернулся к родителям, я привёз с собой книги с курса «Незападная философия» и все сопутствующие им идеи. Как и в 16 лет, мы с родителями вернулись к привычному танцу «не спрашивай, не говори» относительно наших разногласий в религиозных убеждениях. Однако, судя по всему, обнаружение моих книг по восточной философии оказалось для отца непосильным. Он сказал, что хочет, чтобы их не было в его доме. Я не спорил, но тут же начал планировать отъезд обратно в Джорджтаун.

То лето стало смутным водоворотом пьянства и употребления табака. Некоторое время я работал официантом, но в конце концов перестал ходить на работу. Я начал торговать табаком и бухлом (и сам пользовался своим товаром). Однажды ночью, находясь под кайфом от того и другого, я решил взять академический отпуск на осенний семестр, оформить кредитную карту и отправиться в путешествие по Европе с рюкзаком.

Это была осень 1999 года, когда ходило много слухов и страхов вокруг компьютерной ошибки «Y2K». Обеспокоенность возникла из-за осознания того, что старые компьютерные системы, особенно старые системы на COBOL, подобные тем, над которыми работал мой отец, были разработаны в 1960‐х, когда, очевидно, никто не ожидал, что их работа проживёт ещё 40 лет. Они сократили поле «год» в своих базах данных до двух цифр (например, «69» вместо «1969»), чтобы сэкономить дисковое пространство.

Вопрос, который волновал многих в 1999 году: что произойдёт, когда календарь перевернётся на 2000‐й? Никто не знал наверняка, и, по сути, вероятно, было множество последствий, серьёзность которых варьировалась от системы к системе, от организации к организации. Но неопределённость породила множество диких теорий о грядущем апокалипсисе, который должен был случиться с наступлением полуночи. Обычно мои родители первыми запрыгивали в любой вагон с предсказаниями конца света, но, возможно, потому, что мой отец входил в команду Y2K в своей компании и работал сверхурочно, чтобы исправить ошибку в своих системах, проблема для него была скорее практической, чем конспирологической.

Тем не менее в мыслях многих людей было нечто символическое в смене тысячелетия, и я помню, как обсуждал это в общих чертах с несколькими путешественниками, встреченными в Европе той осенью. Я помню, как напился несколькими бутылками вина, которые мы разделили с попутчиком в Вероне. Он не говорил по-английски, а я – по-итальянски, но мы оба немного знали испанский. Я спросил его: «2000‐й год, как думаешь, всё рухнет?»

Он ответил: «Я бы не возражал».

Моё путешествие по Европе во многих смыслах стало для меня обрядом посвящения. Оно дало мне первый опыт полной самостоятельности (не говоря уже о том, что поездка финансировалась кредитной картой, которую я не собирался возвращать). Чуть более чем за два месяца я проехал через семь стран, хотя большую часть времени провёл в Нидерландах и Италии. Я пропустил большинство важных туристических мест. Исторические достопримечательности и музеи отошли на второй план перед долгими разговорами с путешественниками со всего мира, с которыми мы делили пиво и косяки табака у костров. Я помню, как почувствовал, что нашёл своё племя – тех, кто выпал из основного общества (пусть и временно), кто искал более глубокий смысл и цель в своей жизни. Мы поносили мировое зло: войны, капитализм, макдональдизацию планеты. Конечно, у нас не было никакого решения, кроме как смеяться, жаловаться и пить ещё.