Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 8 – Марван Баргути

Стратегия допроса, согласно моему анализу и проведённым почти четырем месяцам в следственных камерах, основывалась на следующих методах.

Первое: пытка позой и длительное сидение. Сидение со связанными руками и ногами на маленьком стуле в течение долгих часов, дней, недель и месяцев привело мое тело в состояние сильного истощения. Мышцы атрофировались, суставы опухали и теряли подвижность, кровообращение нарушалось, вызывая мурашки и холод в конечностях, которые потом сменялись жгучим покалыванием. Это усугублялось тем, что в то время я страдал от проблем с позвоночником и особых воспалений, которые теперь разгорелись с новой силой. Каждый позвонок кричал от боли, образуя одну сплошную линию агонии вдоль спины. К тому же примерно через месяц появились гнойные нарывы из-за непрерывного сидения без перерыва, что привело к усилению воспаления и постоянному кровотечению. Одежда прилипала к ранам, и каждое движение, на которое меня заставляли следователи, отрывало её с кусочками плоти. Боль стала физической атмосферой, воздухом, которым я дышал. Наряду с этим, на глаза постоянно была надета черная повязка, лишавшая меня последней точки опоры – визуального контакта с миром, даже с этим убогим миром камеры. Всё это было рассчитано на то, чтобы свести человека к чистой, животной боли, чтобы высшие нервные функции отключились, и остался лишь инстинктивный страх и желание прекратить мучения любой ценой.

Второе: полное лишение сна. Это один из самых тяжелых и жестоких методов, применявшихся против заключенных в последнее время. Возможно, кто-то подумает, что это не так болезненно и изнурительно, но на самом деле это суровые и мучительные пытки, во многом похожие на медленную смерть. Сон – это не роскошь, это базовая потребность мозга, его способ самоочищения и восстановления. Лишая его сна, они атаковали саму ткань сознания. Поскольку лишение сна продолжается в течение долгих дней и недель, оно приводит почти к потере сознания, вызывая истощение, усталость и мучительные боли в голове из-за сильной мигрени и болей, напоминающих удары ножом. Галлюцинации начинали смешиваться с реальностью: в углу камеры мерещились тени родных, слышались обрывки знакомых песен, которые тут же растворялись в крике следователя. Временные промежутки распадались. Пять минут могли ощущаться как час, а несколько часов – как одно мгновение. Разум, лишённый отдыха, превращался в хрупкий сосуд, трещащий по швам, готовый разбиться от любого давления.

Следственная группа не давала мне спать круглосуточно. Они работали в три смены, и их бдительность никогда не ослабевала. Если бы я попытался задремать, хотя бы на секунду склонив голову, подошел бы один из них и начал кричать и вопить на меня со всей жестокостью этого террористического истощающего вопля. Иногда они не кричали, а просто резко дёргали за волосы или хлопали ладонями у самых ушей, вызывая оглушительный, болезненный хлопок. Насколько жестоким и трудным это было в течение первых пятидесяти дней… Граница между сном и бодрствованием стёрлась, и я существовал в каком-то третьем, кошмарном состоянии, где тело было на грани отказа, а разум плыл в тумане. Я пытался всячески затягивать время, отведенное для приема пищи или посещения туалета, чтобы выиграть полчаса для сна. Но тщетно. Их режим был железным. Даже в туалете дежурный офицер стоял у открытой двери, хлопал в ладоши или стучал по стене, если я закрывал глаза. Я не мог получить этого и не нашел перед собой никакой защиты, кроме терпения и молитвы к Всевышнему Аллаху даровать мне стойкость и силу, чтобы сохранить свою твердость и выдержку в этой войне. Молитва стала не просьбой о чуде, а актом сосредоточения, якорем, который удерживал моё распадающееся «Я» от полного растворения в боли и безумии.