Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 59 – Марван Баргути

Мой адвокат, понимая значение этого месяца, старался приехать хотя бы один раз в Рамадан с особыми посланиями. Он привозил открытки от детей, нарисованные каракулями, которые я расшифровывал часами. Руба рисовала дом с солнцем над ним и фигурку человека за решёткой – меня. Её детская прямота была одновременно трогательной и горькой. Шараф писал короткие письма, старательно выводя буквы: «Папа, когда ты вернёшься? Я выучил новый сур». Араб просто присылал свои фотографии – он всегда был немногословным, но его глаза на снимках говорили всё. Кассам, самый старший, уже писал как взрослый, сообщая о семейных новостях и заверяя меня, что он заботится о матери. Эти клочки бумаги были для меня дороже любых юридических документов.

Но даже с этими крохами связи дни текли с монотонной медленностью. Твой день похож на вчерашний, а вчерашний – на сегодняшний, время будто не меняется и не движется. Ты лишь чувствуешь, как мир меняется косвенно, через то, что видишь по телевизору или через письма от любимой жены и детей, которые передает адвокат. Этот перешёл в такой-то класс, а тот – в старшую школу. И ты замечаешь по фотографиям, как изменились лица детей, да и адвоката тоже, и не осознаешь или не замечаешь, что и сам изменился внешне, чертами лица, что в волосах появилась седина, которую ты не видишь, а лишь чувствуешь, проводя рукой по голове.

Однажды адвокат принёс мне фотографию, сделанную во время одного из редких семейных посещений, которые разрешали моей жене. На ней были все мои дети, стоящие перед тюремной стеной. Я смотрел на неё, и меня охватило странное ощущение. Я знал, что это они, но в то же время они были чужими. Руба была уже не той маленькой девочкой, которую я помнил, а подростком с задумчивым взглядом. Шараф вытянулся, стал выше. Араб потерял детскую пухлость щёк. А Кассам смотрел в камеру с серьёзностью, не по годам взрослой. Я понял, что пропустил не просто дни и месяцы, а целые этапы их жизни. Их взросление проходило там, за стенами, а моё время словно застыло в этой камере. Я старел в бездействии, а они росли без меня. Эта мысль была одной из самых мучительных – осознание, что твоё отцовство стало абстракцией, набором воспоминаний и надежд, но не реальным ежедневным участием.

В такие моменты я заставлял себя возвращаться к дисциплине, которую выработал за годы. Я составлял расписание на каждый день: утренние чтения, физические упражнения (отжимания, приседания в тесноте камеры), изучение языков, время для размышлений и молитвы. Эта структура была моей защитой от хаоса отчаяния. Я также продолжал вести воображаемые диалоги с товарищами по блоку, крича через двор обсуждения книг или политических событий. Мы даже устроили импровизированный «литературный кружок»: один читал вслух отрывок из книги, которую ему удалось достать, а другие затем обсуждали его, выкрикивая свои мнения из окон. Это было похоже на сумасшедший дом, но это было наше сумасшествие, наша форма сопротивления интеллектуальному и духовному угасанию.

Особенно запомнился один Рамадан, когда нам с Абдаллахом аль-Баргути удалось через адвокатов согласовать одновременное соблюдение однодневной голодовки в знак протеста против перевода одного из наших товарищей в карцер. Это была не просто акция неповиновения – это был акт солидарности, который стёр границы между нашими камерами. В тот день, чувствуя слабость от голода, я тем не менее ощущал необычайную лёгкость. Мы были вместе, даже врозь. Наш протест был услышан другими заключёнными в блоке, и к вечеру к нам присоединились стуком в стены и криками поддержки. Это был наш маленький Рамаданский джихад – борьба за человеческое достоинство внутри машины, созданной для его уничтожения.