Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 42 – Марван Баргути

Возможно, для решения о бойкоте нужно было начать с высоких приговоров, избавив от этого заключённых с лёгкими приговорами. Потому что важно было громко заявить об отказе от этих несправедливых судов, что могло перерасти в полный бойкот.

Здесь стоит отметить важность сотрудничества адвокатов в этом деле, поскольку некоторые из них, зная об этом, всё же предпочитали играть по навязанным правилам, опасаясь потерять доступ к своим подзащитным или лишиться лицензии. Их участие, пусть и формальное, часто придавало процессу видимость законности, в которой так отчаянно нуждалась машина оккупации. Приговоры выносятся аппаратом «Шабака», который диктует свою волю судебной системе, превращая её в простой инструмент для легализации заранее подготовленных решений. Кроме того, военные судьи – это судьи, которые проводят политику подавления, одетую в мантию закона; они являются солдатами в рясах, чья истинная лояльность принадлежит не правосудию, а военному командованию и идеологии оккупации.

И если израильские писатели и судьи сами описывают свои суды как расистские и недемократические, осуществляющие лишь политику оккупации, то как же нам, палестинцам, следует относиться к таким судам?

Известная израильская писательница Амира Хасс написала в «Хаарец» 3 августа 2002 года: «Оккупант – это тот, кто осуждает, обвиняет и судит, а закон проводит дискриминацию между евреем и палестинцем и между поселенцем и палестинцем…»

Оккупация, включая военные суды, которые являются частью военной машины оккупации, подавляет гражданское население и считает сопротивление оккупации, будь то демонстрации, поднятие флагов или что-либо ещё, преступлением. Именно эта машина выносит обвинения и приговоры, а её судьи пристрастны и преданы защите оккупанта, и большинство из них движимы ненавистью, экстремизмом, злобой и духом мести по отношению к палестинским узникам.

Статистика показывает, что военные суды выносят оправдательные приговоры менее чем в 1 % рассматриваемых дел среди десятков тысяч дел. Это не судебная система, а конвейер осуждения, механическое штампование виновности.

Все доказательства свидетельствуют, что эти суды основываются на показаниях и признаниях, вырванных у задержанных офицерами-следователями с применением силы, пыток, обмана, шантажа и угроз.

Во всех случаях, когда заключённый отказывается от своих слов, вырванных под давлением, суд отказывается принимать во внимание его заявления в суде и объявляет, что первоначальные признания, полученные в ходе следствия, имеют приоритетную силу. Отказ рассматривается как попытка уйти от ответственности, а не как следствие жестокого обращения. Суд полагается на показания и признания, предоставленные разведкой, которые были даны во время допросов и вырваны силой. Таким образом, сама процедура становится бессмысленной – она лишь оформляет в юридические термины то, что уже решили следователи «Шабака».

Камера № 1 в одиночном изоляторе тюрьмы Рамле.

В начале января 2003 года оккупационные власти перевели меня в одиночное заключение в специальном отделении тюрьмы «Аялон», относящейся к тюремному комплексу города Рамле. Меня, как обычно, в наручниках и кандалах, повезли в полицейском фургоне в сопровождении армейских машин оккупационных сил. Мне не сообщили, куда меня везут в этот поздний час ночи.