Книга Крымский перелом, страница 183 – Эдуард Тен

Атаки проводились сразу в нескольких местах. Противник метался как раненый зверь, не понимая, где главный удар, куда бросать резервы. Он гнал солдат в преследование, и дважды, первые две ночи, это преследование оборачивалось для него ловушкой. Едва союзники выскакивали из лагеря, увлечённые погоней, как из засад вылетали казачьи сотни и Дикий полк. Их не ждали, их боялись. Они появлялись из ниоткуда — конные лавы с гиканьем, свистом и шашками наголо, рубили бегущих, опрокидывали строй и снова исчезали, словно призраки, оставляя позади лишь трупы и кровавые следы на утоптанной земле.

Так враг потерял сотни человек убитыми и ранеными, но главное — он потерял покой. Каждая ночь становилась для него пыткой, каждый шорох казался началом атаки, каждая тень — предвестником смерти. Дисциплина падала, солдаты не высыпались, офицеры теряли контроль. А наши, наоборот, набирались уверенности — ночные вылазки становились всё смелее, точнее и страшнее для противника.

В ставке главнокомандующего союзным контингентом царила гнетущая атмосфера. Генералы, ещё вчера уверенные в своей силе, теперь сидели над картами с посеревшими лицами, не находя ответа. Лорд Раглан, комментируя ночные налёты, с раздражением бросил, что такие «варварские методы не достойны цивилизованной армии». Канробер, командующий французами, требовал усилить караулы и выставить аванпосты на дистанцию в полторы мили, но и это не помогало — русские просачивались сквозь любые заслоны. Адъютанты метались с донесениями, голоса офицеров звучали всё напряжённее. Было решено создать мобильные резервы для быстрого реагирования на атаки, но ночью, когда удары наносились в трёх местах одновременно, резервы просто не успевали к месту нападения.

Ночные вылазки перестали быть просто тактикой — они стали психологическим оружием, убивавшим врага не столько свинцом, сколько страхом. Союзные войска теряли боевой дух, офицеры — уверенность, а русские защитники каждый день находили в себе силы для новой атаки.

А затем пришли осенние дожди — холодные, нудные, превращавшие дороги в месиво. Колеса утопали в грязи по ступицу, лошади выбивались из сил, а люди брели по колено в ледяной воде. Но непогода не остановила подкрепления. Успела подойти дивизия генерал-майора графа Мольнера и Казанский драгунский полк с обозами. Численность моей группировки достигла двадцати тысяч штыков и сабель.

Мне привезли мешок корреспонденции. Среди писем, рапортов и газет я нашёл сообщение, которое заставило меня улыбнуться: полковнику Мангеру присвоен чин генерал-майора. В тот же день в штаб прибыли все командиры дивизий и бригад — собрались полным составом, и в комнате, где ещё пахло сыростью, повисло торжественное ожидание.

Я открыл шкатулку, достал новенькие генеральские эполеты — золото ярко блеснуло в свете свечей — и подошёл к Мангеру. Он стоял передо мной, смущённый и одновременно сияющий.

— Геннадий Карлович, поздравляю, — сказал я, вручая эполеты. — Тебе присвоен чин генерал-майора. Носи с честью, Генрих. Заслужил.

Он принял награду, вытянулся и чётко произнёс:

— Служу трону и отечеству.

Я кивнул и обернулся к полковнику Виткову:

— Полковник, введите в курс дела генерала Мольнера и полковника Савельева. Познакомьте их с ближайшими планами и задачами, которые им предстоит исполнить.