Книга Крымский перелом, страница 150 – Эдуард Тен

Так прогуливаясь по базару Лука встретил старшего урядника Фрола Кустова. Кустов служил в пластунской полусотне первого набора и уже вышел во вторую очередь. Он раскладывал мешки в телеге с которой собирался торговать.

— Лукашка! — аж засиял Кустов. — Да ты орел, я гляжу! — довольно крякнул он, оглядывая Луку с ног до головы. Статный, в парадной черкеске, при шашке и кинжале — сразу видать, оружие дорогое, с чернью, не хлам какой. Медаль за храбрость на груди, пластунка лихо заломлена набекрень. Смотрелся Лука — залюбуешься, словно с картинки соскочил.

— Здрав будь, дядька Фрол, — Лука приложил правую ладонь к сердцу, поклонился с почтеньем.

— Никак закуп к походу делаешь? — спросил Кустов, прищурив глаз.

— Так точно, дядька Фрол, — не стал Лука распространяться.

Тут к телеге подошла девушка — лет шестнадцати, статная, глаза озорные, с искрой, — и стрельнула взглядом в Луку. Быстро, будто невзначай, но Лука приметил: заинтересовалась, и не шутейно. Он грудь колесом, плечи расправил, повернулся к ней самым выгодным боком — ну, ему так подумалось.

И тут, неожиданно, объявилась жена Кустова — баба ядрёная, с ручищами, что у корчевщика.

— Чего уставился, пучеглазый? Неча девку смущать! Иди, куды шёл!

Влезла она в немой разговор молодых. Лука развернулся, сделал шаг и услышал за спиной, тихо, отчётливо:

— Голытьба безродная…

Эти слова как плетью по хребту, резанули по самому больному. Кровь ударила в голову, глаза застелило красным туманом. Лука медленно развернулся, впился взглядом в Кустову. Та побелела, как полотно, прижалась к мужу. Она съёжилась от того, что увидела в глазах Луки.

Лука стиснул зубы, развернулся и пошёл — не спеша, но каждый шаг — будто гвоздь в доску. Направился прямиком в ювелирную лавку, их было на базаре две.

Зайдя в первую, прикрыл глаза, перевёл дух. Продавец — старый армянин с седой бородой клинышком — настороженно смотрел на казака, и охранник на лавке, кряжистый детина, тоже напряжённо косил на посетителя.

— Слушаю, казак, — осторожно сказал армянин, разглядывая гостя. — Чего изволишь?

— Украшение мне надобно, — голос у Луки был ровный, но глаза не соответствовали голосу. — Девушке на свадьбу, подарок

Армянин сразу понял: шашка и кинжал при казаке не для красоты. И то, что в нём сейчас клокочет, может выплеснуться в любую минуту.

— На какую цену, уважаемый? — спросил старик, поглаживая бороду.

— Не скуплюсь. Давай самое лучшее, чтоб душа радовалась. Чтоб всякая невеста носить за честь считала.

Армянин кивнул, шагнул к сундуку, что стоял под прилавком. Звякнул тяжелым замком, поднял крышку. Достал бархатный свёрток и развернул на прилавке.

На бархате, словно на черном поле, лежало шейное украшение — тонкое, ажурное, похожее на монисто, но не те громоздкие из серебряных монет и тяжеловесных подвесок, что носят бабы на Кавказе и Кубани. Это было иное: тончайшие серебряные нити искусно переплетались меж собой, словно паутинка, и держали жемчужины — ровные, одна к одной, сияющие тёплым, перламутровым отсветом. Свет играл на них, переливался, будто луна в речной воде.

Лука замер, словно громом поражённый. Злость, что ещё миг назад кипела в груди и застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, оставив лишь горькую досаду — на себя, на бабью глупую брехню, на эту жизнь, что не баловала его лаской. Он смотрел на украшение, и казалось, жемчужины дышали.